– Ты... там... как раскалённый шёлк... – зарычал он, уже не способный шептать. – Я сойду с ума...
Он начал двигаться. Не любовные толчки, а короткие, частые, жёсткие удары, выбивающие из неё воздух. Каждый шлепок его бёдер о её ягодицы раздавался в тишине комнаты как выстрел. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Звук был неприличным, откровенным, предательским. Настя схватила валявшуюся рядом пижамную кофточку и впилась в неё зубами, её глаза закатились, издавая хриплые, заглушенные тканью звуки.
Саша поддерживал этот бешеный, изматывающий темп минуту, две, три. Мышцы на его спине и ягодицах вырисовывались, как у античной статуи, облитой маслом — только маслом был его собственный пот, стекавший ручьями по позвоночнику. Он чувствовал, как его тело горит, как лёгкие рвутся на части, но остановиться было нельзя. И тогда Настя, в пылу этого безумия, сделала нечто, отчего его сознание на миг отключилось. Её рука, скользнув между её собственных ягодиц, собрала пальцами свои соки и протянулась к нему. Тёплые, скользкие пальцы коснулись его ануса, ласково помассировали тугой мышечный бугорок, а затем один палец, смоченный её влагой, с невероятной нежностью и настойчивостью вошёл в него. Двойная стимуляция — спереди и сзади — ударила в мозг, как разряд тока. Его глаза закатились так, что он увидел лишь белый свет, его тело на миг обмякло, но ритм не сбился, а лишь стал ещё яростнее.
– Глубже! – выдохнула она, выплюнув ткань изо рта. – Не останавливайся! Кончай, если хочешь... прямо сейчас... я тоже... я тоже уже!
Он видел, как её глаза закатываются, как её тело начинает биться в знакомой, но теперь неконтролируемой агонии. И с ним стало происходить то же самое. Волна, вторая, более мощная, чем первая, поднялась из глубин. На этот раз она несла с собой не только спазмы, но и обещание полного, тотального извержения. Он чувствовал, как сперма подкатывает к самому краю, как канал наполняется ею до отказа.
– Вместе... – прохрипел он, и это слово было похоже на предсмертный хрип. – Сейчас... Сейчас...
Но в последний момент, глядя в её расширенные зрачки, он снова совершил невозможное. По её мысленному приказу, по её взгляду, полному мольбы "Ещё!", он снова сжал все мышцы тазового дна в стальной захват. Оргазм прокатился по нему, выворачивая наизнанку, заставляя кричать без звука. Это была мощнейшая эякуляция, которая не случилась. Сперма, готовая вырваться, ударилась о плотину, создав внутри такое пульсирующее, распирающее, почти болезненное давление, что он увидел звёзды. А Настя в это время кончала под ним. Снова и снова. Её вагинальные оргазмы не просто приходили волнами — они извергались. Прозрачные струи её соков били из неё с такой силой, что мочили его бёдра, хлестали по ковру с тихим, но отчётливым звуком "пшшш". Её тело билось в конвульсиях, ноги дрожали, как в лихорадке.
Силы покинули их одновременно. Они рухнули с этого невыносимого пика, как подкошенные. Настя, выскользнув из-под него, потянула его за собой. Они оказались лежащими на боку, лицом к лицу, на измокшем, липком ковре. Но даже в этой, казалось бы, нежной позе, он был до предела внутри неё. Казалось, их анатомия идеально сошлась, не оставив ни миллиметра свободного пространства. Каждое его лёгкое, покачивающее движение бедрами заставляло её вздрагивать и издавать тихие, усталые стоны. Они начали двигаться медленно, почти лениво, но каждое движение было наполнено такой глубиной и смыслом, которых не было в предыдущей ярости.
Эта медлительность была обманчива. Это была не нежность, а её тень, выхолощенная копия. Настоящая нежность рождается из знания, из общих лет, из быта и ссор, и примирения. А это было что-то иное. Это была близость незнакомцев, нашедших друг в друге идеальный инструмент для взаимного разрушения. В этих медленных, глубоких движениях было больше отчаяния, чем страсти, больше прощания, чем начала. Каждый толчок был словно вопросом: "Ты это? Ты тот, кто мне нужен?" — и ответом: "Нет, но сейчас сойдёт и это". Они обнимали не друг друга, а свои собственные фантомы — он в ней искал побег от рутины и собственной несостоятельности, она в нём, возможно, утверждение своей власти над тем, что принадлежало её подруге. И от этого понимания становилось ещё страшнее и слаще. Потому что это был чистый, ничем не разбавленный порок. Без обязательств, без будущего, без утренних разговоров за кофе. Только плоть, риск и тихий крах всего, что он прежде считал своей жизнью. Эта мысль горела в нём ярче любого оргазма, и он знал, что уже никогда не сможет забыть этого вкуса — вкуса собственного конца как честного человека. Они смотрели друг другу в глаза, и в этом взгляде было всё: и ужас, и торжество, и невыразимая близость соучастников преступления.
– Сейчас... – прошептал он, его губы коснулись её уха. – В следующем... толчке... я не сдержусь.
Она лишь кивнула, и в её глазах вспыхнул огонёк. Она начала двигать бёдрами навстречу ему, и не просто двигать — она начала ритмично, в такт его толчкам, сжимать его член внутренними мышцами, создавая тугую, пульсирующую перчатку из плоти. И это стало последней каплей. Плотина рухнула. Не просто рухнула — её снесло цунами. Финальный оргазм Саши не имел ничего общего с обычной эякуляцией. Это было извержение. Длительное, пульсирующее, будто из него выходило не пять-шесть струй, а бесконечная река горячего семени. Каждая мощная пульсация заставляла его тело дёргаться, его ноги бились о пол, его пальцы впились в её плечи. Он чувствовал, как каждый выброс наполняет её, как горячие волны заполняют каждую складочку, доходят, как ему казалось, до самой матки. И Настя кончала вместе с ним. Её последний оргазм был не таким ярким, не таким сильным. Это был глубокий, всепоглощающий, принимающий спазм. Её тело обмякло, растворилось в его объятиях, её влагалище мягко и благодарно сжимало его, выжимая из него последние капли.
Они лежали, не в силах пошевелиться, тяжёлые, разбитые, дышащие на один разорванный лёгкими ритм. И тут раздалось тихое, мирное посапывание. Маша. Это был самый обыденный звук в мире, и он, как лезвие бритвы, разрезал магический пузырь, в котором они находились. Настя первой пришла в себя. Она осторожно, с тихим, мокрым звуком, отсоединилась от него. Не говоря ни слова, она поднялась, её тело было покрыто потом, её соками, его спермой, стекавшей по внутренней стороне её бёдер. Она собрала свою пижаму и, не оглядываясь, на цыпочках, прижимая одежду к груди, скрылась в тёмном проёме гостевой ванной. Саша остался лежать на спине на холодном, мокром, испачканном ковре. Он смотрел в потолок, а затем его взгляд медленно пополз к креслу. К Маше. Его жене. Она спала.
Он чувствовал невыразимую физическую удовлетворённость, разливающуюся по телу тягучим, тёплым наркотиком. Но под ней, как ледяное дно под тёплым течением, лежал ужас. Ужас от содеянного. И — что было страшнее всего — дикое, животное, наркотическое желание повторить. Его сперма сейчас была внутри другой женщины. И это знание не убивало желание. Оно его подстёгивало, делая зависимость от этой запретной близости абсолютной и безнадёжной. Свет, пробивавшийся сквозь щели в шторах, был безжалостно-обыденным, серым. Он не освещал — он обнажал. Саша лежал на спине на том самом ковре, в стынущих пятнах, которые теперь отдавали не страстью, а кисловатым запахом испаряющейся биологии. Его тело было пустой, болезненной оболочкой, разбитой нечеловеческим напряжением ночи.
Из ванной донёсся тихий звук воды. Потом — скрип двери. Настя вышла, уже в своей уличной одежде — простых джинсах и свитере, волосы были влажными, лицо без макияжа, свежее и непроницаемое. Она выглядела так, будто только что пришла с утренней пробежки, а не провела ночь в греховном марафоне с мужем своей лучшей подруги. Её взгляд скользнул по нему, лежащему на полу, без жалости, без стыда, почти без интереса. Он остановился на спящей Маше. Саша натянул трусы. Маша пошевелилась в кресле, её лицо сморщилось. Она медленно открыла глаза, поморгала, пытаясь собрать воедино рассыпавшиеся осколки сознания. Она увидела Сашу на полу.
– Ты что тут... на полу? – её голос был хриплым от сна.
– Упал, – тут же, не думая, выпалил он. – Ночью. Встал воды попить.
Он ненавидел себя за эту легенду, за её дешёвую правдоподобность. Маша промычала что-то неразборчивое и потянулась. Её взгляд упал на Настю, уже стоявшую у прихожей с сумкой в руках.
– Ты куда? Я думала ты останешься...
– Пора, – просто сказала Настя. Её улыбка, обращённая к Маше, была тёплой, дружеской, идеально сыгранной. – Спасибо за вечер. Было чудесно.
– Ага, чудесно, – Маша зевнула во весь рот. – Позвони потом.
Настя кивнула. И тогда, уже открывая дверь, она на секунду задержалась. Её глаза — те самые зелёные, глубокие, теперь холодные и ясные — встретились со взглядом Саши. В них не было ни намёка на ночь. Ни на влажность, ни на судороги, ни на шёпоты. Была лишь тихая, леденящая договорённость. Секрет. Их случайность. Она кивнула ему — едва заметное, почти незаметное движение. Не "до свидания". А "молчи". Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Маша поднялась с кресла, пошаркивая босыми ногами к кухне, включая чайник. Мир вернулся в свои будничные рамки с пугающей лёгкостью. Саша поднялся с пола, его суставы скрипели. Он подошёл к окну, отодвинул штору. Внизу, на пустынной улице, он увидел фигуру Насти. Она шла быстро, не оглядываясь. И в этот момент он понял самое страшное.
Это не было освобождением. Не было триумфом запретной страсти. Это была ловушка. Он не получил Настю. Он потерял покой. Он теперь навсегда будет жить с этим шрамом на совести, с этим ядром лжи в центре своего брака, с этим знанием, что самое интенсивное событие его жизни принадлежало не ему, а той самой "трещине", в которую он упал. И ему уже хотелось не Настю. Ему хотелось снова ощутить тот головокружительный коктейль из страха, запрета и абсолютной животной правды. Он стал зависим от самого падения.
