— Во-вторых, глаза велики не только у страха, но и у стыда, — продолжила Мария Ивановна. В-третьих, запах — вопрос чистоплотности, и ты, как я вижу, фанатик в этом деле, так что справишься. В-четвертых, — она посмотрела на Влада, — Петров, твоя реакция?
Влад замер.
— Я... я не знаю. Если честно... в таких выражениях звучит немного страшновато.
— Справедливо, — кивнула Мария Ивановна. — Но это часть пакета «Аня Подъельникова». Любишь девушку — люби и ее... уникальную систему орошения. Поэтому наше следующее практическое занятие будет посвящено не петтингу.
Она встала, подошла к шкафу и достала оттуда... большой рулон непромокаемой клеенки, оставшейся, видимо, от уроков по первой помощи.
— Познакомьтесь. Это будет ваша «учебная простыня». Задача следующего занятия — в контролируемых условиях, здесь, — она похлопала по клеенке, — исследовать масштаб явления. Без осуждения. С научным подходом. Цель — снять у Ани психологический блок, а у тебя, Петров, — страх перед неизвестным. Мы превратим это из катастрофы в... особенность.
— Вы предлагаете нам... заниматься сексом здесь? На клеенке? В кабинете БЖД?! — ахнула Аня.
— Нет, — поправила Мария Ивановна. — Я предлагаю вам пройти первый модуль курса «Гидродинамика для начинающих». Без оценок. Только зачет-незачет. И, Петров, — она бросила на него тяжелый взгляд, — не забываем плавки и шлепанцы. И полотенце. Не одно. А пока все свободны!
Аня и Влад переглянулись, бочком-бочком вышли из кабинета, взялись за руки, добежали до выхода из учебного корпуса... и переглянулись снова.
— Никогда, — сказали Владу глаза Ани.
— Никогда, — ответили Ане глаза Влада.
СТОП-КАДР. СЕПИЯ. ЦИТАТА. «МЫ ХОТИМ, МЫ ХОТИМ ВСЕМ РЕКОРДАМ НАШИ ЗВОНКИЕ ДАТЬ ИМЕНА!» — НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ ДОБРОНРАВОВ, ПОЭТ-ПЕСЕННИК, ЛАУРЕАТ ПРЕМИИ ЛЕНИНСКОГО КОМСОМОЛА (1978)
...Он поцеловал ее. И это был уже далеко не тот первый робкий поцелуй в закутке общаги. Это было что-то мокрое, соленое, теплое от закатных солнечных лучей и безостановочное. Рука Влада, державшая ее за спину, съехала ниже, наткнулась на мокрый край ее шорт, и Аня не отпрянула. Она вжалась в него сильнее, и ее язык ответил ему с такой яростью, что у него в ушах зазвенело.
Речная вода, теперь доходившая им до колен, вдруг перестала быть просто водой. Она стала еще одним участником, теплой, обволакивающей пеленой, которая делала каждое движение плавным, почти невесомым. Он не помнил, как расстегнул ее бюстгальтер под майкой, мокрой от брызг. Просто почувствовал под ладонью ее грудь — упругую, скользкую, с твердой, будто галька, верхушкой. Он видел ее сто тысяч раз на экране телефона. Там это были идеальные полусферы с тщательно подобранным светом, скрывающим все лишнее... Настоящую грудь он видел куда реже. Она была другой. Той же формы, да. Упругая, поместившаяся в его ладонь с таким щедрым, живым выступом, что у него перехватило дыхание. Но кожа вокруг сосков была не гладким шелком, а усеяна нежными крошечными пупырышками. Сам сосок, темно-розовый, твердый от воды и возбуждения, был больше, чем на фото. И от этого — реальнее, вкуснее...
Аня ахнула Владу в губы, и ее руки вцепились в его волосы.
— Лад... — прошептала она, и голос ее дрожал не от страха, а от чего-то дикого и нового. — Мы же... Здесь же...
— Никого нет, — хрипло выдохнул он, и его пальцы нашли пуговицу ее шорт. Джинсовая ткань, размокшая, поддалась с тихим скрипом. Ее шорты и трусы, мокрые и тяжелые, сползли по бедрам в воду. Он даже не успел испугаться. Потому что его собственные шорты уже плавали где-то вокруг лодыжек, а ее рука нащупала... его — твердого, пульсирующего, напряженного до звенящей малиновой твердости, совсем не похожего на тот неловкий «стояк» в спортзале. Настоящего.
Ее руки дрожали, когда она стаскивала с него мокрую футболку. Он видел свое отражение в ее огромных глазах. Сам он был не Аполлоном — худощавым, с острыми ребрами, проступавшими под кожей, и неловким торсом подростка. Но в ее взгляде не было разочарования. Был голод. Она прижалась к нему всем телом, и контраст ее мягкости и его угловатости сводил с ума.
И тут она сделала нечто, от чего его сердце пропустило удар. Пальцами, мокрыми и неловкими, она потянулась к своим косичкам — этим двум аккуратным, тугим «столбикам», в которые она упаковывала себя каждый день для учебы, для порядка, для защиты... и сняла резинки одну за другой.
Случилась магия.
Темно-каштановые, почти черные от воды волосы, годами скручиваемые и подчиняемые, разом сдались. Они рассыпались по ее плечам, спине, некоторые пряди прилипли к ее щекам и шее. Они были не идеально гладкими, но волнистыми от долгого заточения, непослушными. Они мгновенно превратили Аню-отличницу, Аню-чистюлю, в какую-то речную нимфу, дикую и незнакомую. Капля воды скатилась с кончика одной пряди на ее ключицу, и он проследил за ней взглядом, завороженный. «Она никогда не распускала волосы при мне,» — лихорадочно подумал он. «Это как если бы она сняла доспехи...»
Он запустил пальцы в эту незнакомую роскошь. Волосы были прохладными, шелковыми от воды и невероятно живыми. Он притянул ее за них к себе для поцелуя, и их цитрусовый запах — наверное, от шампуня — смешался с запахом реки и ее кожи. Теперь она была совсем другой. И этой — новой, распущенной — Ани он боялся меньше всего на свете.
Она смотрела ему в глаза, и в ее взгляде была не паника, а жажда. Тот самый перфекционизм, наконец, нашел свой идеальный объект — этот момент, этот закат, этого мокрого, дрожащего от желания парня.
— Я боюсь, — честно сказала она.
— Я тоже, — признался он, и его губы снова коснулись ее кожи, все еще горячей от солнца. — Но кому суждено сгореть, тот не утонет. А мы сегодня с тобой за три часа на пляже точно уже сгорели.
Он спустился пальцами к ее промежности... и почувствовал не просто влажность. Он почувствовал тепло. Гораздо горячее, чем вода вокруг них. И невероятную, бархатистую мягкость, открывающуюся навстречу. Она застонала, и этот звук смешался с плеском воды так гармонично, как будто принадлежал и этому дикому пляжу, и этому берегу, и этому закату.
Ее вагина. О, боже, ее вагина. Когда-то он изучал ее только по намекам. По тому самому «верблюжьему следу» на серых лосинах, который сводил его с ума. По тени между ног в тех шортах, которые она носила в прошлом жарком сентябре. По той одной фотографии, где «губа-не-дура» — так он мысленно это называл — чуть выбивалась из края трусиков. Он выдумал себе некий образ: аккуратный, почти игрушечный.
Реальность была в миллион раз лучше.
Его пальцы проникли не в гладкую картинку, а в пышную, теплую, удивительно мягкую плоть. Губы были полнее, чем ему помнилось, и влажными. Они легко раздвинулись под его прикосновением, обнажив горячее, бархатистое нутро. Вот он, этот «ротик» на лосинах, — лихорадочно подумал он. «Он не просто «ротик». Он — целые ворота. И они открыты для меня».
Он смотрел, как ее лицо искажается судорогой наслаждения, пока осторожно, с благоговейным ужасом, исследовал эту географию. Каждый сантиметр был открытием. Каждая складочка, каждый нервный толчок внутри нее. Это было не идеально симметрично. Это было живо. И он любил каждую деталь больше, чем любую, даже самую удачную, фотографию.
Он вошел в нее легко. Скользко. Так, как, наверное, никогда бы не получилось на суше. Аня вскрикнула — коротко, звонко — и вцепилась ему в плечи, ногтями впиваясь в кожу. Ее ноги обвились вокруг его бедер.
И началось. Не танец, не ритуал. А что-то более примитивное и прекрасное. Толчки его бедер рассекали воду, создавая мелкие волны, которые бились о их тела. Звуки были приглушенными, мокрыми: хлюпание, прерывистое дыхание, его хриплый шепот ее имени. Она откинула голову, обнажив горло, по которому стекали капли, смешанные с потом. Закат пылал в ее закрытых глазах.
Физиология, так ее пугавшая, заявила о себе в полный голос. Он чувствовал, как внутри нее все сжимается и пульсирует, захватывая его. А потом с Аней стало происходить то, о чем она раньше думала с ужасом.
Сначала это было просто мощное, долгое сжатие, от которого у Влада потемнело в глазах. Потом — вторая, еще более сильная волна. И вдруг он почувствовал, как из нее вырывается поток. Не капли, не струйка, а именно теплый, ощутимый напор, который смешивается с речной водой. Аня вскрикнула, и ее крик был полон уж точно не стыда, а изумленного восторга. Ее тело билось в конвульсиях оргазма, и с каждым спазмом из нее вытекало новое количество этой горячей жидкости. Это длилось несколько бесконечных секунд. Она затопляла его. Прямо здесь, в реке.
И вместо отвращения он почувствовал дикую, первобытную гордость. Он сделал это. Он вызвал в ней этот потоп. Его собственный финал наступил сразу за ее, подхваченный этими волнами. Ощущение было отмыто, растворено, унесено течением реки еще до того, как они успели его осознать.
Они стояли, обнявшись, тяжело дыша, пока вода вокруг них успокаивалась. Отделить одно от другого — речную воду от ее — было уже невозможно. Теперь они были в воде по пояс, и все смешалось в одно теплое, живое море удовольствия.
Аня прижалась лбом к его груди.
— Все утекло, — прошептала она, и в ее голосе прозвучало до нелепого простое облегчение. — Смотри. Ничего не осталось.
Он посмотрел на воду. Вода была чистой. Даже не мутной от песка.
