В 23:15, сдав смену Коннор кивнул ей: «Поехали». Она кивнула в ответ. Переоделась, надела куртку, вышла через чёрный ход. Дождь кончился, но асфальт блестел под фонарями, как чёрное зеркало.
Коннор сел за руль. Шэрон — на пассажирское сиденье. Машина тронулась. Знакомая дорога — M1 на север, потом съезд на второстепенную, потом ещё одна, та, что ведёт мимо залива и дальше к их городку. Свет фар выхватывал мокрые обочины и редкие дорожные знаки.
Как только они выехали за черту города и фонари стали реже, Коннор, не отрывая взгляда от дороги, откинулся на спинку сиденья и расстегнул ширинку. Звук молнии — привычный, как щелчок зажигалки.
Шерон поняла без слов. Расстегнула ремень безопасности, наклонилась через центральный подлокотник, протянула руку и достала его член. Он был ещё мягким, тёплым, пах знакомо — потом, кожей, остатками мыла. Она взяла его в рот — сначала медленно, обхватив губами головку, потом глубже, чувствуя, как он начинает набухать на языке.
Рука Коннора опустилась ей на затылок. Пальцы запутались в волосах — не грубо, но уверенно. Привычка. Ритуал. Обыденность.
На краю сознания билась даже не обида, а её призрачный фантом. Не на Сьюзан. Не на Коннора. Не на то, что он никогда не делал ей ничего подобного. Кунилингус? Забудьте это слово. Мужчины не ублажают своих сук. А именно сукой она себя и ощущала в этот момент. И именно такой сукой был и сам Коннор — по сравнению с Джоном Смитом. Смит приказывал — Коннор выполнял. Коннор приказывал — она выполняла. Простая иерархия. Никаких иллюзий.
— Кайф, — выдохнул Коннор, когда Шэрон подавила рвотный рефлекс и пропустила член до конца, уткнувшись носом в густые чёрные волосы на мошонке. Запах ударил резко — мускус, пот, соль. Она замерла на секунду, глаза заслезились, но не отодвинулась.
— Милая, а теперь полижи мне яйца.
Голос ровный, будничный, как будто просит передать соль за столом.
Шэрон выпустила член изо рта. Медленно, без звука. Наклонилась ниже. Языком прошлась по мошонке — сначала по одной стороне, потом по другой. По очереди взяла в рот каждое яйцо — осторожно, чтобы не причинить боли, хотя в голове мелькнуло: «А какая, собственно, разница?»
Коннор не смотрел на неё. Глаза на дороге, левая рука на руле, правая — на её голове. Только приказывал:
— Молодец. А теперь обратно. Я скоро кончу.
Она послушно вернулась к члену. Обхватила губами, начала двигать головой — вверх-вниз, медленно, потом быстрее. Жёсткие волосы лезли в нос, в глаза, кололи губы. Она старалась не морщиться. Старалась дышать носом. Старалась вообще ничего не чувствовать.
Коннор напрягся. Дыхание стало рваным. Пальцы в её волосах сжались сильнее.
Он кончил.
Не много. Сперма — жидкая, горькая, почти безвкусная — заполнила рот едва на треть. Шэрон сглотнула. Один раз. Два. Всё. И внезапно поняла: ей не нравится ни вкус, ни консистенция. Горькая. Жидкая. Никакая.
Интересно, она всегда была такой? Она не помнила.
Коннор выдохнул, убрал руку с её головы, застегнул ширинку одной рукой. Посмотрел на часы на приборной панели.
— Двадцать три сорок. Нормально доедем.
Шэрон выпрямилась. Вытерла губы тыльной стороной ладони. Застегнула ремень. Посмотрела в окно — тёмная дорога, редкие фонари, чёрный залив слева.
Она не сказала ни слова. Коннор включил радио. Какой-то старый трек The Script. Громко. Чтобы заполнить тишину. Шэрон откинулась на сиденье и закрыла глаза.
Ей было всё равно.
Минут через двадцать Уиклоу показались в лобовом стекле — сначала редкие, потом гуще, как будто кто-то рассыпал жёлтые крошки по чёрному бархату. Коннор сбавил скорость на повороте к их улице. Машина мягко остановилась у тротуара напротив их дома — старого двухэтажного с серой штукатуркой и маленьким садиком, который мама пыталась облагородить, но каждый год проигрывала плющу и мокрой траве.
Шэрон отстегнула ремень. Коннор не заглушил мотор.Иногда они не доезжали до дома. Останавливались где-нибудь по дороге — на той же парковке у залива, или в тёмном переулке за старым складом, или просто на обочине, если дорога была пустой. Он вытаскивал её на заднее сиденье, задрал юбку, входил быстро, без слов, кончал в презерватив и сразу откидывался назад, как будто это был очередной пункт в списке дел. Сегодня он не предложил. Просто довёз до самого порога.
— До завтра, — сказала она, открывая дверь.
— До завтра, — повторил он. — Как обычно в восемь?
— Конечно.
Она вышла. Дверь машины хлопнула тихо, почти вежливо. Фары мигнули один раз — как прощание. Мотор заурчал громче, Коннор развернулся и уехал. Красные габаритные огни растаяли в темноте. Шэрон постояла секунду на тротуаре. Ночной воздух был холодным, влажным, пах дождём и мокрым асфальтом. Она вдохнула глубоко — будто хотела почувствовать хоть что-то. Ничего не почувствовала.
Зашла в дом. Дверь скрипнула, как всегда. Разулась в прихожей, поставила кроссовки на коврик. Надела тапочки — старые, плюшевые, с помпонами, которые когда-то привезла бабушка из Калининграда. Ритуал, который прадед и прабабка занесли с собой из России и который каким-то образом прижился в их семье. Даже мать, которая выросла в типичной ирландской семье, теперь тоже ходила дома в тапочках. Никто не знал, почему. Просто так было.
В доме тихо. Мама уже спала — из спальни на втором этаже не доносилось ни звука. Брат Кевин тоже — ему шестнадцать, он всегда засыпает рано, потому что утром в школу. Только в гостиной горел синий свет телевизора.
Шэрон прошла мимо, не заглядывая. Поцеловала отца в щёку — быстро, привычно. Он повернул голову, улыбнулся уголком рта, но не оторвался от экрана. Очередной сериал Netflix. Что-то про шпионов или про мафию — она уже не спрашивала.
— Спокойной ночи, пап.
— Спокойной ночи, Шэронка.
Она поднялась наверх. Зашла в ванную. Закрыла дверь. Сняла униформу официантки, бросила в корзину. Включила душ. Горячая вода ударила по плечам, по спине, по волосам.
Она стояла под струями, отсчитывая секунды про себя. Один… два… три… десять… двадцать… тридцать… Обычно хватало минуты, чтобы смыть запах паба, пот, чужие сигареты. Сегодня она стояла дольше. Вода стекала по телу, собиралась в ложбинке между грудей, стекала дальше по животу, по бёдрам. Ей вдруг захотелось лечь в ванну. Наполнить её горячей водой до краёв, добавить пену, которую мама когда-то покупала с ароматом лаванды, лечь туда, закрыть глаза и расслабиться. Может, даже провести рукой между ног, медленно, без спешки, почувствовать, как тело отзывается. Просто для себя. Без Коннора. Без приказов. Без вкуса чужой спермы во рту.
Но ванны не было. Только душ. И таймер, который мама поставила, чтобы не тратить слишком много воды, щёлкнул. Струя стихла. Вода капала с волос, с локтей, с ресниц. Шэрон вышла из кабинки. Обтёрлась полотенцем — грубым, старым, которое пахло стиральным порошком и немного плесенью. Бросила в корзину трусики, которые одела утром. Краем глаза заметила вчерашние — лежали сверху. На них были пятна. Не её. Белёсые, подсохшие.
Кевин. Снова.
Поначалу, когда она узнала, что брат берёт её бельё и мастурбирует на него — или нюхает, или что там ещё он делает, — ей хотелось закричать. Устроить скандал. Сказать, что так нельзя, что это аморально, что он извращенец. Она даже поговорила с ним однажды — тихо, но строго. Он покраснел до ушей, пробормотал «извини», пообещал, что больше не будет. И несколько недель она не замечала чужих пятен на своем белье. Но потом это началось снова.
Думая, устроить скандал, рассказав родителям, или промолчать, она внезапно поняла: какая разница. Это его жизнь. Его проблемы. Они живут в свободной стране. Дома ходят в нижнем белье, когда никого рядом нет. Переодеваются друг перед другом без стеснения. Иногда она видела, как он смотрит на неё дольше, чем нужно. Иногда ловила его взгляд на своей груди или на бёдрах. И ничего. Всё равно. Пусть делает, что хочет. Ей уже давно всё равно.
Она надела свежие трусики, потом ночнушку — простую, хлопковую, белую, чуть прозрачную на свету. Волосы ещё влажные, капли падали на плечи.
Подошла к окну в своей комнате. Открыла его чуть-чуть — впустить холодный воздух. Села на подоконник. Посмотрела вниз — улица пустая, фонарь мигает, где-то лает собака.
А потом встала. И вернулась в гостиную.
Отец всё ещё сидел в кресле. Телевизор светил ему в лицо. Она подошла тихо, как в детстве. Села рядом на диван. Положила голову ему на плечо. Он не удивился. Просто обнял её одной рукой — привычно, тепло.
Она молчала. Он тоже.
Только сериал шёл фоном — приглушённые голоса, музыка, выстрелы.
Шерон закрыла глаза. Сегодня случилось то, что заставило всколыхнуться её мирно спящие чувства.
Хотела было начать разговор, но не сказала ничего. Просто сидела, дыша в такт отцу, и ждала, когда слова сами выйдут.
Титры пошли медленно, как всегда в этих сериалах: имена актёров, продюсеров, композиторов, благодарности спонсорам, логотипы студий. Отец не переключал — сидел, откинувшись в кресле, с кружкой остывшего чая в руке. Шерон всё так же лежала головой на его плече, чувствуя тепло его старого свитера и лёгкий запах табака, который он курил только на балконе, когда думал, что никто не видит.
Титры шли. Музыка стала тише. Экран начал темнеть. Шэрон вдохнула — глубоко, будто набирала воздух перед прыжком в холодную воду.
