— Давай, — прошептала она. — Не бойся. Я возьму тебя целиком.
Она протянула руку, обхватила его плоть — тёплой, уверенной ладонью. Несколько движений вверх-вниз, и он застонал. Потом направила его к себе. К её входу. Влажному. Готовому. Пульсирующему. Он вошёл — не сразу. Сначала — лишь кончик. Она вскрикнула. Громко. Так что он замер, испугавшись, что кто-то услышит. Но она тут же впилась зубами в его плечо — через ткань рубашки — и заглушила звук. Стон превратился в хриплое, сдавленное мычание. А её тело — в изгиб, в дугу, в призыв.
— Да! — выдохнула она, когда он вошёл до конца. — Вот так... до конца. Я чувствую тебя... внутри моей глубины. Ты такой большой... ты заполняешь меня.
Она обхватила его поясницу ногами, сжав бёдрами, как тисками. Её таз начал двигаться — не в ответ, а вперёд. Сама задавала ритм. Жёсткий. Быстрый. Безжалостный. Каждый толчок — как удар, как попытка стереть границу между ними. Каждое движение — как акт мести как торжество. Он пытался сдерживаться. Боялся шума. Боялся, что кто-то войдёт. Что это будет конец. Но она не давала ему возможности думать.
— Дави меня, — шептала она ему в ухо, губами, прижатыми к коже. — Дави своей тяжестью. Пусть я почувствую, кто здесь хозяин. Пусть мои внутренности помнят тебя. Пусть каждая клетка знает — ты был внутри.
Она закинула голову назад, волосы рассыпались по подушке.
— Я вся твоя, — прошептала. — Моя киска — твоя. Мои стоны — твои.
И вдруг — голос изменился. Стал грубее. Грязнее. Словно сбросил маску.
— Да! — закричала она, почти плача от наслаждения. — Вытри этой киской всю свою правильную жизнь! Все эти годы долга, компромиссов, благопристойности — пусть исчезнут в моей глубине! Кончи в свою маленькую шлюшку, папик! Я твоя теперь! Навсегда!
Она сжала его бёдра ногами сильнее, приподнялась навстречу, принимая его глубже, чем казалось возможным.
— Я хочу, чтобы ты забыл, каково это — быть хорошим! Хочу, чтобы ты помнил только это: как я сжимаюсь вокруг тебя, мои стоны, как принимаю тебя! Ты мой! Моя тайна!
Она впилась пальцами в его спину.
— Кончи! — выдохнула она. — Не сдерживайся! Вылей всё, что ты скрывал годами! Я приму. Я проглочу твой стыд. Я сделаю его красивым.
Он почувствовал, как внутри всё сжимается. Как разум отключается. Как тело берёт верх. Он начал двигаться быстрее. Жестче. С отчаянием. С благодарностью. С чувством, что это не просто секс — это обряд. Обряд падения. Обряд освобождения. И когда оргазм наконец настиг его — мощный, болезненный, почти судорожный — он выкрикнул что-то невнятное, прижал её к себе, вонзился в неё до предела. Она приняла его семя, не отстраняясь, не замирая. Наоборот — продолжала двигаться, качая бёдрами, выдавливая из него каждую каплю. Потом обмякла. Но не отпустила.
Они лежали так — сплетённые, потные, дрожащие. Тишина вернулась. Но теперь она была другой. Насыщенной. Как воздух после грозы. Алиса повернула голову. Посмотрела на него. Глаза — снова светлые. Снова доверчивые. Как у девочки.
— Ты сделал это, — прошептала она.
Она провела пальцем по его щеке. За стеной — тихий звук шагов. Кто-то прошёл по коридору. Он замер. Она — нет. Только улыбнулась. Медленно. Как будто знала: он уже не уйдёт. Не потому что боится. А потому что хочет остаться в этом аду. С ней. Луна вползла в комнату сквозь щель в шторах, как призрак, решивший остаться. Её свет ложился на их тела — сплетённые, ещё дрожащие от последствий, — ровными серебристыми полосами. Кожа блестела от пота, смешанного с запахом секса — густым, животным, почти древним: соль, тепло, семя, страх. Воздух был плотным, будто пропитанный не только физиологией, но и смыслом. Каждое дыхание — напряжённое. Каждое мгновение — на грани. Они лежали так, прижатые друг к другу, как после боя. Не как любовники. Как союзники. Или как пленники одного преступления.
Александр чувствовал её сердце — быстрое, но ровное — у себя под рукой. Он хотел бы закрыть глаза. Забыть. Вернуться хотя бы на минуту в ту жизнь, где он был просто хозяином дома, отцом, мужем. Но тело помнило слишком чётко. Помнило, как она сжималась вокруг него. Как стонала. Как называла его папиком — с вызовом, с насмешкой, с обожанием. И как он ответил — не отказом, а конвульсией наслаждения. Он услышал, как она шевелится. Сначала — лёгкое движение бедра. Потом — медленный поворот. Она приподнялась на локте, оперевшись на него, и посмотрела. Её взгляд изменился. Не стал мягче. Наоборот — стал глубже. Темнее. Влажным, как внутренность её тела. В нём не было ни капли раскаяния. Ни следа усталости. Только животная удовлетворённость... и что-то большее. Жажда. Не утолённая. А разожжённая.
Она провела кончиком языка по его груди — медленно, снизу вверх, оставляя за собой влажную, прохладную дорожку. По животу. По грудине. Остановилась у соска. Обхватила его губами. Нежно. Потом — прикусила. Сильнее. Он вздрогнул. От того, как это пробудило в нём новую волну — не желания, а подчинения.
— Мне мало, — прошептала она, не отрываясь от его кожи. Голос — хриплый, как после долгого крика. — Это было хорошо. Очень хорошо. Но это было только начало.
Она подняла голову. Посмотрела ему в глаза.
— Я хочу тебя всего. Не только внутри меня. Я хочу видеть, как ты теряешь контроль. Хочу слышать, как ты просишь. Хочу, чтобы ты забыл своё имя.
Она провела пальцем по его губам.
— Пойдём в ванную, — сказала она тихо. Почти ласково. Я хочу, чтобы ты смотрел на меня... когда я снова возьму тебя в рот. Хочу, чтобы ты видел, как мои губы двигаются по тебе. Как мои глаза блестят. Как я принадлежу тебе. И как ты принадлежишь мне.
Она улыбнулась. Не детской улыбкой. Улыбкой женщины, которая знает свою силу.
— Представь... мы там. Под светом. А за стеной — твоя жена. Твоя дочь. Кто-нибудь может войти. Может услышать.
Она приблизилась к его уху.
— А может... и не войти. А просто услышать. Услышать, как я сосу. Как ты стонешь. Как мы предаём их.
Он замер. Сердце ударилось о рёбра. Это было безумие. Чистое, неразбавленное безумие. Но внутри него что-то вспыхнуло. Не страх. Адреналин. Грязный, опасный, возбуждающий. Потому что теперь дело было не в сексе. А в риске. В том, чтобы быть пойманным. В том, чтобы хотеть, чтобы поймали. Алиса уже встала. Медленно. Босая. Белое платье, смятое, задранное, осталось на полу. Она не стала его надевать. Просто стояла — обнажённая, с лунным светом на бёдрах, с каплей его спермы, медленно стекающей по внутренней стороне ноги. Она пошла к двери. Походка — чуть неуверенная, потому что тело ещё помнило его, ещё пульсировало. Но движения — целеустремлённые. Как у человека, который знает, куда идёт.
Она приоткрыла дверь. Замерла. Прислушалась. За стеной — тишина. Только далёкий смех. Шорох воды в трубах. Кто-то хлопнул дверью на первом этаже. Она повернулась к нему. Подмигнула. И вышла. Не оглядываясь. Зная, что он пойдёт. Зная, что не может не пойти. Он остался один. На секунду. Две. Три. Сердце билось в горле. Перед ним — выбор. Нет — не выбор. Выбор был сделан в беседке. В прихожей. На этой кровати. Теперь перед ним — только одно: идти за ней. Не ради секса. Не ради удовольствия. А ради того, чтобы окончательно перестать быть тем, кем он был. Ради того, чтобы стать её. Он встал. Тело дрожало. Не от усталости. От предвкушения. От страха. От жажды. И шагнул в коридор. Туда, где она ждала. Туда, где зеркало уже отражало то, чего ещё не было. Но обязательно случится.
Ванная комната была маленькой как исповедальня. Приглушённый свет падал сверху, окрашивая стены в тёплый янтарь, отражаясь в зеркале, которое занимало почти всю стену напротив раковины. Воздух был плотным — пропитанным паром, запахом мыла с лавандой, его дорогих духов, потом, сексом, её запахом — солоноватым, тёплым, как морская пена после шторма. Капли воды сочились из крана. Одна. Другая. Звуки в тишине, как метроном, отсчитывающий последние секунды до обрыва. Алиса закрыла дверь. Не щёлкнула замком. Оставила его открытым. Как будто приглашала риск войти. Она подошла к нему сзади. Медленно. Босыми ступнями по прохладному кафелю. Её руки легли ему на плечи — мягко, но с давлением. Повернула. Развернула лицом к зеркалу. Потом наклонила вперёд — медленно, как художник, выравнивающий композицию.
— Смотри, — прошептала она, становясь за ним. — Посмотри на нас.
Он поднял глаза. В зеркале — их отражение. Он — напряжённый, бледный, с расстёгнутыми брюками, с волосами, слипшимися от пота. Она — за ним, нагая, с грудью, слегка покачивающейся при каждом дыхании, с бёдрами, уже влажными от предыдущего акта. Её пальцы сжали его ягодицы — сильно, как будто проверяя, насколько он готов. Глаза её в отражении горели. Тёмные. Не как у девочки. Как у женщины, которая только что получила власть — и не собирается её отдавать.
— Я хочу видеть, как ты входишь в меня, — сказала она. — Через зеркало.
Она направила его член к себе — одной рукой, уверенно, как будто делала это тысячу раз. Слегка раздвинула складки. Позволила кончику войти. Замерла.
— Глубже, — прошептала. — До самого основания.
Он двинулся вперёд. Она вскрикнула — коротко, резко — и тут же прикусила губу. За стеной — тишина. Но они оба слышали то, чего не было: шаги. Дыхание. Щелчок дверной ручки.
