Дом сгорел через неделю после того...
Не из-за греха, как могло бы показаться. Из-за старой проводки, которую отец всё собирался починить. Огонь пожирал обои с пятнами сырости, разбитое окно в кухне, ту самую стену. Съел всё, кроме памяти. Её огонь не берёт. Они не тушили. Стояли в двухстах метрах, на краю ржаного поля, и смотрели, как пламя вылизывает небо. В свете пожара их лица были похожи на маски — одинаковые, как в детстве, и абсолютно чужие. Он держал её за руку. Она не отнимала. Рукопожатие сообщников, соучастников, выживших после крушения собственного мира.
Они уехали на юг на украденной соседской Ниве. Вместе, как и было предопределено. Казалось, уравнение сохранилось. Но переменная под названием Место исчезла, и баланс нарушился. Теперь, в дешёвых отелях, он не шёл к ней как хищник. Он подходил тихо, с вопросом в глазах. А она... Она научилась говорить да прежде, чем он спрашивал. Чтобы не слышать собственного голоса, чтобы не видеть, как в его взгляде вспыхивает тот самый, первобытный жар, смешанный теперь с робостью. Её согласие стало самой надёжной тюрьмой — тюрьмой, стены которой она строила сама, каждый раз, молча расстёгивая пуговицы.
Они говорили всё реже. Язык, скудный и искажённый, который сложился у них за стенами фермы, был непригоден для внешнего мира. Их диалог свёлся к касаниям, которые уже не жгли, а лишь напоминали о прежнем ожоге. Стыд не испарился. Он кристаллизовался, стал тихим, привычным фоном, как шум в ушах. Иногда она ловила его взгляд на своём животе — плоском, пока что. И в его глазах читала не надежду, а панический вопрос, на который у них не было ответа. Однажды ночью, уже в приморском городке, она проснулась от того, что он плакал во сне. Не рыдал, а тихо, по-детски всхлипывал, прижавшись лбом к её плечу. Она лежала неподвижно, глядя в потолок, и думала о странном. Она думала не о нём, не о себе, не о грехе.
Она думала о том самом окне. О том, как холодно было, когда стекло касалось её горячей груди. И поняла, что скучает по тому чувству. По той остроте, где боль, стыд и наслаждение были одним целым, ясным, как удар ножа. Теперь же всё внутри было смазано, тускло и приглушённо, как боль в старом шраме. В ту ночь она впервые обняла его сама, не дожидаясь его прикосновения. Не для утешения. А чтобы найти в его тепле, в знакомом запахе пота и кожи, очертания того дома, которого больше не было. Дома-тюрьмы, дома-алтаря, дома-леса, где он был хищником, а она — добычей и богиней в одном лице. Они так и будут ехать — от отеля к отелю, от города к городу, увозя с собой пепелище. Их связь не распадётся. Она крепче крови, крепче любви. Она спаяна общим виноватым молчанием.
А дом горит до сих пор. Тихим, невидимым пламенем где-то внутри. И они оба — и хищник, и добыча — навсегда остались там, внутри того огня, застыв у окна в последнем, отчаянном объятии, которое было не началом, а прощанием со всем, что они могли бы назвать че
ловеческим в себе...
