— Да, навсегда, — повторил он, и в этом навсегда не было сомнения. Только уверенность. Только принятие.
Я лежала так долго, не шевелясь, слушая его дыхание, ощущая, как внутри меня ещё пульсирует память о нём — о его члене, о его семени, о том, как он наполнил меня до краёв. Я чувствовала, как мои соки смешиваются с его спермой, как эта смесь медленно стекает по стенкам влагалища, как будто природа сама пытается сохранить то, что произошло, как будто готовится к невозможному — к новой жизни, рождённой из этого греха, из этой любви.
И тогда я начала думать. Не о завтрашнем ужине. Не о счетах, которые нужно оплатить. А о том, что теперь всё изменится. Что мы больше не просто мать и сын. Что теперь мы — мужчина и женщина. Что я буду просыпаться с ним в одной постели, целовать его утром, принимать душ вместе, позволять ему трогать меня, когда захочется, и просить его, когда сама загорюсь. Что я буду ходить в офис, в своём старом платье, с распущенными волосами, с сосками, которые будут твердеть при одном воспоминании о его руках, и никто не узнает, что внутри меня — другая женщина. Та, которую пробудили. Та, которую он сделал своей.
Я бы солгала, если бы сказала, что не чувствовала себя неловко. Неловко? Нет. Это слово слишком слабое. Было стыдно. Глубоко, насквозь, как холод в костях зимой. Стыдно перед соседкой, которая стучится в дверь за сахаром. Перед коллегами, которые спрашивают, как дела у сына. Перед собой в зеркале, когда я вижу морщинку у глаз и думаю: Ты ведь его мать. Ты родила его. Как ты могла? Но этот стыд... он не убивал желание. Он его подпитывал. Как будто именно в запрете была сила нашей связи. Как будто только через позор мы становились настоящими.
Сейчас я работаю в офисе — скучная должность, бумажная возня, чаи с секретаршами, которые судачат о любовниках. Денег мало. Саша — студент. Учится на мехмате. Живём на мою зарплату, на помощь от тётки, на подработки, которые он берёт репетиторством. Иногда еды не хватает. Зимой в квартире холодно. Но... Я чувствую себя действительно счастливой. Не потому что тепло. Не потому что сытно. А потому что меня любят. По-настоящему. Не как сотрудницу. Не как жертву времени. А как женщину. Как свою.
Каждый вечер он смотрит на меня — и в его глазах желание. Он прикасается ко мне — не, чтобы попросить деньги, а чтобы провести рукой по бедру, по груди, по животу, как будто проверяет: Ты моя? И я отвечаю: Да. Всегда. Он думает обо мне. Заботится. Целует. Ласкает. Входит в меня. Вызывает оргазмы, от которых темнеет в глазах. И говорит: Ты красивая. Ты нужна мне. Ты — моя. И в этих словах — вся правда. Не мира. Не морали. А моей правды. Правды тела, которое больше не хочет быть матерью. Правды сердца, которое наконец нашло покой.
Правды женщины, которая, даже в этом убогом посёлке, в 1990-е, в нищете и одиночестве, — стала любимой...
