Она прижала мою ладонь к своей груди. Сквозь тонкий бархат я почувствовал податливую, невероятно тёплую плоть, твёрдый бугорок соска. Сердце под моей ладонью билось ровно и громко. Я замер, парализованный шоком и всепоглощающим, животным восторгом. Это было не как в грёзах. Это было реальнее любой реальности. Мамина горячая рука накрыла мою, удерживая её на месте.
— Видишь? Ничего страшного, — она улыбнулась, и в её глазах читалась странная смесь нежности, власти и бесконечного понимания. — Ты заслужил это.
Я стоял, как окаменевший, моя рука все ещё лежала на теплом бархате, под которым билось её сердце. Мой собственный пульс стучал в висках, заглушая все другие звуки. Желание, дикое и необузданное, рвалось наружу, смешиваясь с робостью.
— Мама... — прошептал я дрожащим голосом. — А можно... можно я тебя обниму? Голой?
Я выдохнул это, ожидая шлепка, окрика, ледяного отпора. Но лицо мамы лишь озарилось мягкой, всепонимающей улыбкой. Она медленно покачала головой, но не в отказ, а словно укоряя меня за наивность.
— Конечно, можно, мой хороший, — её голос был бархатным, как платье. — Конечно. Все, что ты захочешь. Но в таких делах... — она сделала паузу, проводя пальцем по моей щеке, — важен ритуал. Важна честность. Если ты просишь меня обнажиться... ты должен обнажиться первым. Показать мне всего себя. Без страха. Без стыда. Ты же смелый? Ты же мой взрослый мальчик?
Её слова обволакивали, лишая воли. Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и мои пальцы потянулись к молнии на куртке. Движения были резкими, неловкими. Я сбросил куртку на пол, затем потянул за свитер. Голова запуталась в ткани, и на секунду мир погрузился в темноту, а когда я вынырнул, запыхавшийся, мама смотрела на меня тем же спокойным, оценивающим взглядом.
Дальше было хуже. Я дрожащими пальцами расстегнул джинсы. Я наклонился, спотыкаясь, и буквально выпрыгнул из них, как будто они горели. Осталось только тонкое бельё, я замер, чувствуя жгучий стыд и невозможное возбуждение, пытаясь прикрыться руками.
— Вот и хорошо, — прошептала мама с одобрением, от которого по спине пробежала дрожь. — Очень хорошо.
Ее руки поднялись к собственным плечам. Она взялась за край бархатного платья. И одним плавным, театральным движением, как гимнастка, выполняющая элемент, стянула его вниз. Ткань мягко шуршала, скользя по ее бедрам, коленям, и упала к ее ногам, образуя тёмно-красный ореол на полу.
Она стояла передо мной. Только в алом колпаке, в тех самых сетчатых колготках, доходящих до середины бёдер, и в черных стрингах. И в тех меховых браслетах на запястьях. Её грудь, огромная, полная, с тёмно-розовыми, налитыми ареолами, казалась мне святыней. Я забыл дышать.
— Подойди.
Я сделал шаг, спотыкаясь о свои же джинсы. Ещё шаг. Теперь нас разделяли сантиметры. Запах кожи мамы, смешанный с корицей, ударил в голову.
— Трогай, — разрешила она.
Я поднял руки. Они дрожали, как в лихорадке. Я боялся дотронуться, будто от моего прикосновения мама могла рассыпаться или исчезнуть. Но она не исчезала. Она ждала. Наконец, кончики моих пальцев, ледяные, коснулись тёплой, шелковистой кожи у ключицы. Потом скользнули ниже, обняв тяжелую, невероятную мягкость. Я прислонил ладони к маминой груди полностью, и тихий стон вырвался из меня. Это был стон благоговения, мольбы и захлестывающего восторга.
Грудь мамы была совершенной. Тёплой, живой, пульсирующей. Я стоял, прикасаясь к ней, с закрытыми глазами, теряя ощущение времени и места, погружаясь в долгожданный, запретный рай, который наконец-то перестал быть сном.
Мама протянула руку, чтобы прикоснуться и погладить мой член, который настойчиво просился наружу из трусов. Малейшее прикосновение её пальцев посылало мощные волны удовольствия.
— Ты правда хочешь меня, сынок? — спросила мама.
— Я не мечтал ни о чём другом, мама, — ответил я. — Я хочу погружаться в тебя с утра, до ночи!
Рука моей мамы обвили мою шею, она прижала меня ещё сильнее к своему обнажённому телу. Я счастливо простонал, почувствовав, как язык мамы скользнул в мой рот. Мы начали целоваться так, как целуются только влюблённые! Она ласкала мой член, а я заполнял ладони её огромными, упругими грудями, и соски гневно пульсировали у меня в руках.
Во мне проснулось животное желание слиться с мамой воедино. В её глазах я видел отражение собственного кровосмесительного голода. Мы снова слились в поцелуе, мои руки опустились, чтобы схватить её упругие ягодицы.
Я стоял, благоговея, касаясь её груди и теряя себя в этой новой реальности. Мама наблюдала за моим лицом, за каждым изменением выражения, и её губы тронула едва уловимая торжествующая улыбка.
— Хватит робеть, — прошептала она, и её руки опустились на мои плечи, затем скользнули вниз. — Пора стать настоящим мужчиной.
Одним резким движением она спустила мои трусы до пола, освобождая вздыбившийся, пульсирующий член. Я застыл, обнажённый и уязвимый под ее изучающим взглядом. Но в её глазах не было насмешки, только одобрительный, голодный блеск.
— А теперь... мой Дед Мороз... сними с меня последнее, — она взяла мою руку и поднесла её к тонкой резинке своих черных стрингов на бёдрах.
Мои пальцы скользнули под шелковистую ткань, наткнувшись на тепло влажной кожи. Я, заворожённый, не стал стягивать их, а просто потянул в стороны. Хлопок порвавшейся ткани прозвучал неприлично громко. Она закинула голову и тихо засмеялась.
Затем она сама подняла руки к своему животу, зацепила большие пальцы за верх тонких колготок и, не отрывая от меня взгляда, медленно порвала их сверху донизу. Они повисли на её ногах клочьями, обнажая всю длину бёдер. Последним жестом она стянула клочья порванных колготок вместе с обрывком стрингов и отшвырнула их в сторону. Теперь она была совершенно нагой, если не считать алого колпака и меховых браслетов.
Она шагнула ко мне, прижимаясь всем телом. Кожа к коже. Её руки обвили мою шею, а губы вновь нашли мои в горячем, влажном поцелуе. От её прикосновения у меня перехватило дыхание.
— Возьми меня, Миша. — прошептала она, дыша мне в губы.
Не сводя с меня тёмных, обещающих глаз, она присела на высокий комод в коридоре, стоявший у стены. Она откинулась назад, опёршись на локти, и медленно, демонстративно раздвинула передо мной ноги. В свете бра её влажная, розовая плоть блестела, открытая и беззащитная.
— Вот видишь, — сказала она тихим голосом. — Все просто. Теперь подойди ко мне.
Я подошёл, заворожённый, как к алтарю. Остановился между раздвинутых бёдер. Мама подняла руку и провела ладонью по моему животу, вниз, к основанию моего твёрдого, болезненно напряженного члена, обхватив его пальцами.
— Теперь, — скомандовала она, направляя головку моего члена к своему входу. — Медленно, сынок. Подари маме её подарок.
Я сделал шаг вперед, и мама потянула меня на себя. Подходя ближе, я чувствовал, как её тело раскрывается передо мной, как нежен каждый сантиметр — её кожа внутренней стороны бёдер, шелковистые волоски на лобке, влажная, обжигающая плоть, к которой я прикоснулся. Огромная головка моего члена упёрлась в распухшие от прилива крови губы её влагалища. Мамины глаза расширились, когда мы замерли на краю, за которым мы станем куда больше, чем просто мать и сын.
— С Новым годом, мама. Я люблю тебя! — простонал я, и, повинуясь её руке, а также движению своих бёдер, надавил, позволяя ей принять мой вес и медленно впустить меня внутрь.
— С Новым годом, Мишенька, — задыхаясь, ответила мама. — Я люб... Ох... Б-б-боже-е-е-е! — Её голос превратился из страстного, но сдержанного, в исступленный вопль наслаждения за одно мгновение, когда её тугую киску внезапно начал растягивать и заполнять мой член. Её ноги мгновенно обвили мои бёдра, пятками впиваясь мне в спину, притягивая глубже. — Трахни меня-я-я-я, ох, Миша! Ох, сынок, тра-х-а-а-ай меня-я!
Опираясь руками о комод по бокам от её тела, я начал двигаться, входя в тяжёлый пьянящий ритм. Комод глухо постукивал о стену в такт нашим движениям. Мама металась подо мной, её голова запрокидывалась, а пальцы впивались в мои предплечья. Крики смешивались с хриплым шёпотом моего имени и слова «сынок», которое в её устах звучало теперь как самое похабное, самое желанное признание. Она не была лёгкой ношей, которую я мог поднять и нести. Она была земным, тяжёлым, по-настоящему взрослым чудом, которое приняло меня в себя, позволив утонуть в своей бездонной и прощающей плоти.
Мама превратилась в дико бьющееся и исступленное создание. Я наклонился и захватил губами её огромный, налившийся сосок, слегка прикусил его, а затем принялся сосать её тяжелую грудь, пока она впивалась ногтями мне в плечи. Мой член упирался прямо в матку. Я чувствовал себя немыслимо огромным внутри неё, а она — невероятно тугой. Я был на грани, ещё мгновение — и вот-вот кончил бы.
Мамина киска была невероятно горячей и скользкой, она пульсировала собственной, животной силой, сжимая мой распухший член, в то время как я заполнял каждый сантиметр её плоти. Наши тела слились так плотно, что почти не могли двигаться.
Я напряг член, почувствовав, как он шевельнулся внутри мамы. Она закатила глаза и запрокинула голову. Её вопли перешли в непрерывный, прерывистый стон, а я, задыхаясь, смотрел, как её грудь пляшет в такт нашим безумным движениям. Комната, огни на ёлке, все вокруг — расплылось в мареве, остались только мы, жар наших тел и древний, запретный ритм
Затем мы с мамой, сплетённые в единое целое, переместились в спальню. Наш путь был медленным танцем, но теперь инициатива перешла ко мне. Ведущей рукой я обнимал её за талию, а другую положил на её грудь, с робким, но крепнущим чувством собственности.
