Она повернулась и, шатаясь, дошла до своего трона. Не стала садиться в него. Опустилась рядом, прислонившись к холодному обсидиану боком. Ее рука снова легла на живот. Там, внутри, пульсировало тепло. Чужое. Его.
— Ушел… — прошептала она в тишину. — Наконец-то.
Она закрыла глаза. Слова «не жалко» так и не сорвались с губ. Они были бы ложью. В его уходе была дыра. Дыра, в которую за три дня ворвался шум жизни, боли, унижения и… чего-то еще. Чего-то, что заставило ее чувствовать. Что вытащило ее из векового оцепенения, чтобы бросить в костер пытки. И теперь, когда костер потух, остался не пепел скуки, а обожженная, болезненно живая пустота.
Ее Ад был снова пуст. Но он больше не был тихим. Он звенел эхом его голоса, хранил тепло его семени в ее чреве и носил на стенах и на ее коже следы того, что произошло. Она проиграла каждую битву. Но выиграла последнюю войну — войну за право остаться собой, даже сломанной, даже оплодотворенной, даже оскверненной.
Она была Королевой. И ее царство, каким бы опустошенным оно ни было, снова принадлежало только ей. И тому, что она теперь в нем носила.
А где-то за пределами реальности, в мире, из которого он пришел, прозвучали его последние, уже ничего не значащие для нее слова:
— Не жалко. Пока.
Но в тронном зале Ада их никто не услышал. Там была только тишина, тяжелая, как свинец, и гордая, как сама Люциферова скорбь. И в этой тишине начало пульсировать новое, двойное сердцебиение.
