Затем взгляд Кирилла потух, и он рухнул рядом с Аней, тяжело дыша. Кира опустила руку на вздрагивающую спину Сони, мягко, почти благодарно. Ритм в парилке на секунду сбился, но тут же восстановился - стоны Тани под Мишей, учащенное дыхание Леши и Сони, - продолжая свою грубую, живую симфонию.
Движение Ани было стремительным и лишенным всяких сомнений. Как только ее собственные спазмы утихли, а дыхание Кирилла стало ровнее, она плавно высвободилась из-под него. Ее тело, блестящее от пота и других жидкостей, пересекло небольшое пространство парилки. В ее взгляде, когда он упал на Киру, читалась не грубая похоть, а холодноватый, исследовательский азарт.
Кира лежала на спине, еще переживая отголоски своего оргазма, когда тень Ани упала на нее. Прежде чем она успела что-то понять или отреагировать, Аня уверенно оседлала ее, опустившись не на бедра, а выше, прямо грудью на ее лицо, а затем плавно сместившись ниже. Мгновение - и Кира оказалась в полной, горячей темноте, ее нос и губы уткнулись во влажную, солоноватую кожу промежности Ани, ощутив резкий, мускусный запах смешанных телесных секретов и спермы.
Инстинктивный протест заставил Киру дернуться. Она попыталась отстраниться, ее руки уперлись в бедра Ани. Но Аня лишь сильнее прижала ее к себе, ее бедра сомкнулись по бокам головы Киры, как тиски.
"Тише, - прозвучал сверху ее голос, хриплый, но властный. - Не задерживай дыхание. Вылижи его. Все до капли. Ты же видела, как он кончил. Теперь убери за братом".
Это приказание, произнесенное спокойно и четко, парализовало Киру больше, чем физическая сила. Ее разум взбунтовался, но тело, разгоряченное и все еще чувствительное после оргазма, отозвалось странным, запретным возбуждением. Сквозь шок и отвращение пробивался острый, темный интерес.
Язык Киры коснулся кожи непроизвольно. И тогда ее охватила странная решимость - не подчиниться, а осквернить, превратить унижение в акт контроля. Она закрыла глаза в темноте и приступила к работе методично, почти с научной тщательностью. Ее язык скользнул по складкам, выискивая и собирая густые, вязкие капли. Солоновато-горьковатый, чужой вкус заполнил ее рот. Она не выплевывала, а глотала, чувствуя, как по ее собственному телу пробегают новые судорожные волны. Ее руки перестали толкать и просто легли на дрожащие бедра Ани.
Аня, чувствуя эту перемену, тихо застонала от удовольствия, откинув голову назад. Ее пальцы впились в мокрые волосы Киры, направляя ее. "Да... вот так... чисто, сестренка..." - прошептала она.
Кирилл, приподнявшись на локте, наблюдал за этой сценой. Его лицо было каменным. Он видел, как его сперма, только что бывшая внутри Ани, теперь исчезала во рту его сестры. Он видел, как тело Киры под Аней снова начало мелко дрожать от возбуждения, и отвернулся, его взгляд уставился в раскаленные камни печи.
В углу Соня, все еще под Лешей, завороженно смотрела на это, ее глаза были огромными, а губы приоткрыты. Вид повиновения Киры, ее методичности в этом акте, казалось, возбуждал Соню еще больше, ее собственные движения стали хаотичнее.
Аня кончила второй раз, тихо и содрогаясь всем телом, ее внутренние мышцы сжали ничего, но ее сознание было полностью сосредоточено на ощущении языка Киры, зачищающего ее дочиста. Когда она наконец поднялась, ее кожа в том месте блестела от слюны. Она тяжело дышала, смотря на Киру, которая медленно села, вытирая рот тыльной стороной ладони. Их взгляды встретились. Ни извинений, ни благодарности. Только молчаливое признание того, что очередная, последняя граница была не просто пересечена, а стерта с лица земли. Воздух в парилке казался гуще прежнего, насыщенный новыми, еще более острыми и темными оттенками.
***
Вскоре после этого в парилке наступила тихая, тяжелая пауза, нарушаемая только шипением камней и частым дыханием. Леша, закончив, тяжело рухнул рядом с Соней, его тело было покрыто влажным блеском. Миша, с глухим стоном достигнув пика внутри Тани, замер, опершись на локти по обе стороны от ее головы.
Маша первой приподнялась, ее движения были медленными, будто сквозь воду. "Что-то жарко... Пойду, окунусь, наверное", - прошептала она хрипло, делая шаг к двери. За ней потянулись Соня и Таня, собираясь выйти в предбанник, подышать прохладным воздухом.
- Стойте, - голос Ани прозвучал тихо, но с такой властной интонацией, что все обернулись. Она стояла, опираясь о косяк, ее взгляд был ясным и холодным. - Кира единственная. Все уже... а она нет. Раз сестру друга трогать нельзя, - ее губы тронула чуть заметная улыбка, - то пусть он сам и справляется. Тем более она уже... познакомилась с тобой, Кирилл, так сказать, самым прямым образом. Было бы несправедливо ее обделить.
В парилке повисло молчание. Кирилл резко поднял взгляд на Аню, потом на сестру. Кира сидела, прижавшись спиной к стене, ее лицо было нечитаемым. В ее глазах мелькнуло что-то - шок, протест, а затем глубокая усталость от всей этой ночи.
- Не... Не надо, - тихо, но четко сказал Кирилл, отводя глаза. - Это уже перебор.
- Какой перебор? - вступила Таня, ее голос все еще был хриплым, но в нем зазвучал интерес. - Все уже перебрали сегодня. И границ нет. Аня права.
- Да бросьте вы, - с неожиданной горячностью добавила Маша, останавливаясь у двери. - Вы же двойняшки. Вы одно целое с детства. И вы единственные, кто сегодня еще не... не были по-настоящему вместе. Это странно, учитывая все остальное.
Соня ничего не сказала, но ее широко открытые глаза смотрели то на Киру, то на Кирилла с немым, но настойчивым ожиданием. Леша и Миша переглянулись. Они выдохнули, и в их плечах читалась странная расслабленность, согласие с общей волей.
Давление было ненасильственным, но тотальным. Это было не требование, а единодушное, тихое заключение группы, достигшей предела всех условностей. Они стояли полукругом, мокрые, уставшие, но объединенные этим последним, извращенно-логичным предложением.
Кирилл закрыл глаза на мгновение. Когда он открыл их, его взгляд встретился с взглядом сестры. И в этот раз они прочли в глазах друг друга не детское понимание, а что-то древнее и безысходное. Сопротивляться было бессмысленно. Более того - в этом молчаливом давлении была своя темная правда. После всего, что произошло, после того как она... попробовала его, это соитие казалось почти неизбежным финальным аккордом.
Кира первой отвела взгляд и кивнула, почти невидимо. Это было не согласие, а капитуляция перед общей волей и перед той новой, чудовищной близостью, что уже возникла между ней и братом.
Парни мягко, но настойчиво подтолкнули Кирилла к ней. Аня опустилась на колени рядом, как режиссер, наблюдающий за кульминацией своей пьесы.
Их соединение было на удивление тихим. Не было страсти, знакомой по предыдущим парам, не было игривой борьбы. Была странная, почти ритуальная медлительность. Кирилл приблизился к ней, и когда он вошел в нее, оба синхронно зажмурились, как от вспышки яркого света. Не от боли - от бездны, в которую они шагнули.
Но затем, по мере движения, что-то начало меняться. Напряжение страха и отвращения начало плавиться в тигле общего жара, наблюдающих взглядов и той абсолютной, сюрреалистичной обстановки. Их дыхание начало синхронизироваться. Их тела, знающие друг друга с самого рождения на одном уровне, нашли новый, запретный ритм. Это не была грубая страсть. Это было что-то глубже. Медленное, почти невыносимо интенсивное слияние, в котором было больше признания, чем наслаждения, больше тотального принятия друг друга во всех новых, темных ипостасях, чем простого физического акта.
Остальные наблюдали, не дыша. Ни шуток, ни подбадриваний. На их лицах было утомленное, но полное благоговения выражение. Они видели не просто секс. Они были свидетелями того, как двое, бывших одним целым, нашли путь к единению вновь, но уже на дне всех возможных табу. Это было жутко и красиво одновременно. В этом не было ничего от "траха". Это была странная, извращенная форма любви, доведенной до абсолютного, разрушительного предела.
Когда волна накрыла их, это тоже произошло синхронно и почти беззвучно. Лишь сдавленный, совместный выдох, больше похожий на стон облегчения от конца долгого пути. Они замерли, сплетенные воедино, их лбы соприкасались, глаза были закрыты.
Больше никто ничего не говорил. Остальные, как будто удовлетворив последнее свое любопытство, стали тихо выходить в предбанник, оставляя двойняшек наедине с их новым, невыразимым знанием о друг друге.
***
Они остались одни в остывающей парилке. Тишина после ухода других была густой, звонкой. Первое движение было почти незаметным: Кирилл дрогнул, словно собираясь отстраниться, но не сделал этого. Его тело, все еще соединенное с телом сестры, замерло в нерешительности.
Затем Кира пошевелилась первой. Не чтобы отодвинуться, а чтобы приблизиться. Ее руки, лежавшие безвольно по бокам, поднялись и медленно обвили его шею. Это был не порыв, а тягучее, почти сонное движение. Кирилл ответил ей. Его ладони, сжатые в кулаки, разжались и легли на ее бока, пальцы впились в кожу чуть ниже ребер.
Они не начали двигаться сразу. Они лежали так, прислушиваясь к остаточным пульсациям в своих телах, к далекому треску дров в печи. Потом Кирилл наклонил голову. Его губы коснулись ее щеки, не в поцелуе, а в странном, исследующем прикосновении. Кира повернула лицо, и их взгляды встретились в полумраке. В них не было ни страсти, ни ужаса - лишь усталая, бездонная глубина понимания.
Их губы соединились. Это тоже не был поцелуй в обычном смысле. Это было медленное, беззвучное признание. Вкус ее рта был знакомым и чужим одновременно - отголоски соленого пота, ее собственная слюна и что-то еще, глубокое, личное. Он отвечал ей тем же, его язык коснулся ее губ с той же осторожной настойчивостью, с какой их тела все еще были сплетены.
Тогда он начал двигаться. Не спеша, с почти болезненной нежностью, как будто боялся разбить хрупкую оболочку, что образовалась вокруг них. Она ответила ему, ее бедра поднялись навстречу, и этот новый ритм был лишен всякой агрессии или отчаяния. Это было неуклонное, волнообразное движение, похожее на прилив.
