— Пап, — сказала она тихо, почти шёпотом, — мне предложили… переезд по системе обмена в институте. На следующий год.
Отец не сразу ответил. Сначала просто повернул голову, посмотрел на неё сверху вниз. Потом улыбнулся — медленно, тепло, как улыбался, когда она в детстве приносила ему рисунки или показывала двойку по математике, которую он всё равно называл «почти пятёркой».
— О как! — Он потрепал её по мокрым волосам, оставив ладонь на макушке, как делал, когда она была маленькой. — И куда?
Шерон молчала секунду. Сердце стукнуло сильнее — один раз, резко, как будто напомнило, что оно ещё живое.
— Сорбонна. Париж. Франция и… — Она запнулась. Слово застряло в горле, как комок.
Отец одобряюще подмигнул, не убирая руку с её головы.
— И?
Шерон сглотнула. Потом произнесла — уже не по-английски, а по-русски, тихо, но чётко, с тем самым лёгким ирландским акцентом на «р», который всегда заставлял бабушку улыбаться:
— И Гуманитарный университет. Санкт-Петербург. Россия.
Слова повисли в воздухе между ними.
Отец замер. Не от удивления — от чего-то другого. Что-то в его лице дрогнуло: не страх, не радость, а воспоминание, которое он давно спрятал глубоко.
Он медленно убрал руку с её головы, поставил кружку на столик. Повернулся к ней всем телом.
— Питер… — произнёс он по-русски, пробуя слово на вкус, как будто не говорил на этом языке уже годы. — Любимый бабушкин город.
Шэрон кивнула. Глаза у неё вдруг защипало — не от слёз, а от внезапной сухости.
— Профессор сказал, что я… одна из самых способных. И что у меня есть связь. Из-за бабушки. Из-за тебя. Отец молчал. Долго. Телевизор уже перешёл на заставку Netflix — красная надпись на чёрном фоне, тихий гул. Потом он вздохнул — тяжело, как будто сбрасывал с плеч что-то старое и тяжёлое.
— Знаешь, Шэронка… — начал он — Когда мама умерла, я думал: всё. Конец той жизни. Конец историй про Кёнигсберг, про русские корни. Я даже не хотел, чтобы ты слишком сильно говорила по-русски — чтобы ты не тащила это за собой, как я тащил. Чтобы ты была просто ирландской девочкой. Счастливой. Без этой… тоски.
Он замолчал. Посмотрел на неё — внимательно, долго.
— А теперь ты сама хочешь туда поехать.
Шэрон не ответила сразу. Она просто смотрела на него. В горле стоял ком.
— Я не знаю, хочу ли я, — сказала она наконец, — Я просто… устала здесь. Всё одинаковое. Всё… никакое. А там… там хотя бы будет холодно. И снег. И ветер. И что-то, что можно почувствовать.
Отец кивнул — медленно, как будто соглашался не с ней, а с кем-то внутри себя.
— Бабушка бы сказала: «Шэрон Патрикеевна, поезжай. Лиса должна бегать, а не сидеть в клетке».
Шерон слабо улыбнулась — впервые за весь вечер.
— Она бы ещё добавила, что я буду дурой, если не поеду.
Отец усмехнулся.
— Нет. Она бы добавила матом. По-русски.
Они посмеялись — тихо, коротко, как люди, которые давно не смеялись вместе.
Потом он снова стал серьёзным.
— А мама что скажет?
Шерон пожала плечами.
— Скажет, что Париж красивее. И безопаснее. И романтичнее.
— А ты?
Шерон посмотрела в тёмное окно. За стеклом — Уиклоу, мокрый асфальт, жёлтый фонарь.
— Я думаю… что Париж — это красиво. А Питер — это… настоящее.
Титры шли медленно, как всегда в этих сериалах: имена актёров, продюсеров, композиторов, благодарности спонсорам, логотипы студий. Отец не переключал — сидел, откинувшись в кресле, с кружкой остывшего чая в руке. Шерон всё так же лежала головой на его плече, чувствуя тепло его старого свитера и лёгкий запах табака, который он курил только на балконе, когда думал, что никто не видит.
Титры закончились. Экран потемнел. Netflix тихо предложил «Смотреть дальше?».
Отец долго молчал.
Потом медленно, словно взвешивая каждое слово, обнял Шерон за плечи и притянул ближе. Голос у него был низкий, спокойный, но с той самой хрипотцой, которая появлялась, когда он говорил по-русски.
— Знаешь, доча… Я не буду тебя ни уговаривать, ни разубеждать. Это твой путь, Шэри, и тебе его вести самой. Но хочу предложить тебе вот что.
Он сделал паузу, будто подбирая правильные слова.
— В Париже ты уже бывала. Знаешь его. Видела Эйфелеву башню, Лувр, Монмартр. Всё красиво, всё знакомо. А в Санкт-Петербурге… Кажется, в конце июня там проводится какой-то праздник, что вызывает восторг у всех, кто его видел и побывал на нём. Что-то связанное с молодёжью, с парусами… Не помню точно. Алые паруса, кажется, или что-то в этом роде. Посмотри в интернете, уточни. Так вот. Если ты на днях подашь на визу, то как раз успеешь на него. Съездишь, посмотришь своими глазами. Побудешь там несколько дней, почувствуешь город. И заодно решишь — стоит ли соглашаться на предложение от института на целый год или нет. Как тебе?
Шерон молчала. Обдумывала.
В голове медленно прокручивались картинки: Невский проспект, который она видела только на фотографиях, белые ночи, о которых бабушка рассказывала с таким теплом в голосе, и теперь — этот праздник с парусами. Что-то большое, красивое, молодое. Что-то, что могло бы разбудить в ней хоть какое-то настоящее чувство.
Она подняла глаза на отца. В них уже не было той пустоты, которая сидела весь вечер.
— Тогда я так и поступлю, — сказала она тихо, но твёрдо. — Спасибо, папа.
Отец улыбнулся — той самой улыбкой, когда уголки глаз собираются в морщинки.
— Не за что, дочь. А сейчас марш спать!
Он демонстративно поднял ладонь, будто собираясь шлёпнуть её по попке, как делал, когда она была маленькой и воровала печенье из банки.
Шэрон хихикнула — искренне, легко — спрыгнула с дивана и подбежала к лестнице на второй этаж, ведущей в их с братом спальни.
Уже стоя на третьей ступеньке, она обернулась. Послала отцу воздушный поцелуй — двумя пальцами к губам, потом вперёд. Отец поймал его в воздухе, прижал к щеке и подмигнул.
— Спокойной ночи, лиса.
— Спокойной ночи, пап.
Шерон поднялась наверх. На самой верхней ступеньке она чуть не столкнулась с Кевином — он спускался вниз, босиком, в одних боксерах, волосы растрёпаны, глаза полузакрыты. Они кивнули друг другу — коротко, привычно.
— Спокойной ночи, — пробормотал он сонно.
— Спокойной ночи, — ответила она.
Разошлись: она — в свою комнату, он — вниз, видимо в туалет.
Закрыв за собой дверь, Шерон легла в постель, не включая свет. Лежала на спине, глядя в окно. Небо было чистым, усыпанным звёздами — редкость для Уиклоу в конце августа. Что-то при встрече с Кевином царапнуло взгляд, но она не сразу поняла, что именно. Через несколько минут, когда глаза привыкли к темноте, дошло.
У Кевина оттопыривались трусы. Явно. Эрекция. Даже в полусне, даже спускаясь по лестнице.
Шерон хихикнула — тихо, в подушку. А потом рассмеялась по-настоящему, давясь смехом, чтобы не разбудить дом. Картинка была такой абсурдной, такой жалко-смешной: шестнадцатилетний брат, который наверно не так давно дрочил на её трусики, теперь вновь идёт в туалет с торчащим членом, чтобы, скорее всего, сделать это ещё раз.
Наверняка он сейчас заперся там, прижал её сегодняшние трусики к лицу, а они, к слову, почти ничем не пахнут, но это его не останавливает, и быстро-быстро двигает рукой, закусывая губу, чтобы не стонать громко.
От этой мысли между ног у Шерон внезапно разгорелось тепло. Сильное, внезапное, почти болезненное — как будто кто-то зажёг спичку внутри, и пламя начало лизать кожу изнутри. Она замерла, чувствуя, как тело реагирует: соски затвердели под тонкой тканью ночнушки, дыхание стало чаще, а внизу живота потянуло сладкой тяжестью.
Она не стала сопротивляться. Давно не чувствовала ничего подобного — это желание было чистым, своим, не навязанным Коннором или ритуалом. Оно росло, как волна, теплая и настойчивая.
Не долго думая, она сунула руку под ночнушку, между ног. Трусики уже были влажными — ткань прилипла к коже, горячая и скользкая. Пальцы скользнули под край, нашли губы — набухшие, чувствительные. Она провела по ним медленно, от входа вверх, к клитору. Кожа отозвалась мурашками по всему телу, как будто электричество пробежало от кончиков пальцев до шеи.
Шэрон закрыла глаза, откинулась на подушку. Дыхание стало глубже, прерывистым. Она начала двигать пальцами — кругами, сначала мягко, почти ласково, как будто заново знакомилась со своим телом. Тепло нарастало, превращаясь в жар: каждый кружок посылал волны удовольствия вверх, по позвоночнику, заставляя бёдра слегка дрожать.
В голове проносились картинки — хаотичные, яркие, как вспышки. Не Коннор. Точнее — не только он. Он был там, в начале: его член в её рту, но не по привычке, а с каким-то новым голодом. Потом образ сменился — Коннор опустился на колени перед Джоном Смитом, большим, властным, и взял его в рот, дроча себе, как сегодня в раздевалке. Шэрон представила, как стоит рядом, смотрит, и её пальцы ускорились, нажимая сильнее на клитор. Жар стал острее, как игла, пронзающая низ живота.
Потом Джон исчез, и появилась Сьюзан — стройная, с тёмной кожей, блестящей от пота. Она стояла раком, как сегодня, но теперь Шэрон была на месте Коннора: прижималась к ней сзади, чувствуя, как бёдра трутся о бёдра, как руки скользят по её спине. Шерон вдохнула резко, пальцы вошли внутрь — один, потом два, — и она почувствовала, как стенки сжимаются вокруг них, горячие и мокрые. Тело выгнулось чуть-чуть, ноги раздвинулись шире.
