— Вот так, — прошептала она, прижимаясь к моей ладони. — Это твои сиськи, Миша.
В спальне я опустил маму на край кровати, снова вошёл в неё и наконец-то позволил рукам вдоволь распоряжаться тем, о чём так долго грезил. Я взял её тяжёлую, пышную грудь в обе ладони, сжимая так, будто проверял спелый фрукт, чувствуя, как упругая плоть наполняет пространство между пальцами. Потом провёл большими пальцами по соскам, наблюдая, как они моментально затвердевают под моим прикосновением.
— Сильнее, — дышала мама, запрокинув голову. — Не бойся, сынок. Ты хозяин этих сисек!
Её разрешение было подобно эликсиру смелости. Я наклонился и взял сосок в рот, сначала нежно, потом — кусая и посасывая с новой и грубой уверенностью. Другой рукой я мял и перебирал вторую грудь, растягивая кожу, слегка похлопывая по нежной плоти, ощущая её вес и тепло. Власть над этим совершенным телом, над её реакциями — её стоны становились громче — опьяняла меня.
— Да, Миша, вот так! — она вцепилась пальцами в мои волосы, не отталкивая, а прижимая сильнее к груди. — Ты видишь, как она тебе отзывается? Она ждала тебя. Твоих рук. И прошу тебя, боже... Трахай меня, трахай сильнее, — её шёпот сорвался на низкий, властный стон.
Эти слова, как плеть, взвились во мне. Я выпрямился и, всё ещё крепко сжимая её грудь, с новой, животной силой вогнал себя в неё. С каждым толчком моего тела её грудь вздрагивала и вырывалась из моей ладони, а я вновь ловил и сжимал её, теперь уже куда жёстче, желая оставить на этой безупречной коже следы своих пальцев. Мама не сопротивлялась, а только подыгрывала, выгибалась, подставляя себя под мою жажду обладания.
— Мой мальчик, — лепетала она в исступлении.
И вот всё достигло предела. Наши тела были натянуты как струны, каждый нерв пел от напряжения. Воздух в спальне казался густым и раскалённым. Внезапно мама оторвалась от моих губ, её глаза, тёмные и бездонные, приковали мой взгляд.
— Сейчас, Мишенька, сейчас… — её голос, хриплый от страсти, прозвучал как приказ, но в нём звенела материнская, одобряющая нежность. — Кончи мне на сиськи, милый. Кончи на них! Мой мальчик готов, да?
Её слова стали последней искрой. С рычащим стоном я выскользнул из её влажной, обжигающей глубины.
Мама мгновенно приподнялась на локтях, ладони, тёплые и уверенные, легли по бокам от тяжёлой груди. Пальцы мягко, но основательно вжались в плоть, слегка приподнимая её, сжимая с двух сторон, формируя из неё совершенную, соблазнительную мишень. Кожа под пальцами мамы слегка натянулась, сияя в полумраке.
Я обхватил свой член и моя дрожащая рука попыталась направить его на сведённые вместе, великолепные мамины груди.
Но волна накрыла слишком внезапно и мощно.
Первый выброс был не просто сильным – он был высоким и точным, будто снайперский. Тёплая, густая струя пересекла короткое расстояние и попала маме прямо между глаз, заливая переносицу и веки. Она ахнула, резко моргнув.
— Ой!..
Второй и третий удары пришлись на щёку, подбородок, губы. И тогда мама не удержалась, раздался настоящий, гулкий, радостный смех, он вырвался из её груди прямо сквозь капли, стекавшие по её лицу. Мама засмеялась, запрокинув голову, морщась от щекотки и ловя ртом воздух, смеялась, глядя на меня своими залитыми, блестящими глазами.
— А-ха-ха-ха! Ой, Миша! Ну я же просила — на сиськи! – выкрикивала она, не переставая смеяться, пока сперма продолжала выбрасываться настойчивыми толчками совершенно мимо цели. Этот смех был полным принятием, полным восторгом от этого нелепого, живого казуса. – А ты… прямо в лицо! Нацелился!
Мама не вытиралась. Она сидела, обнажённая, с моей спермой на лице, и смеялась так искренне и беззлобно, что моё смущение растворилось, сменившись облегчённым, счастливым замешательством. Её смех был лучше любой похвалы за точность. Он был прощением, благодарностью и одобрением в одном флаконе.
Затем мама, всё ещё смеясь, потянула меня к себе.
— Ничего, ничего, сынок, – шептала она, целуя мой висок, её голос дрожал от остатков смеха. – Подарок как есть. Самый настоящий. Ты мой… мой хулиган.
И мы лежали, сплетённые, пока её тихий, довольный смешок не улёгся, превратившись в ровное, счастливое дыхание. А её лицо, липкое и пахнущее теперь нами обоими, казалось, сияло в полумраке комнаты – смытый слезами радости и спермой макияж, растрёпанные волосы и абсолютное, безоговорочное счастье от того, что всё вышло именно так, а не иначе.
Тишина в спальне была густой и мирной, нарушаемая лишь нашим синхронным дыханием. Голова мамы покоилась на моей груди, а мои пальцы бессознательно перебирали пряди её распущенных волос, ещё пахнущих её духами.
Снег за окном, наконец, пошёл по-настоящему — крупный, неторопливый, застилая мир чистым, немым полотном. Он смывал следы вчерашнего веселья, приглушал звуки города, окутывал нашу крепость уютным коконом.
— Чудо, — прошептала она вдруг, не открывая глаз, её губы коснулись моей кожи.
— Что? — так же тихо спросил я.
— Случилось. Новогоднее чудо. Ты чувствуешь?
Я чувствовал. Я чувствовал теплоту маминого тела, доверчивую тяжесть на себе, странное, невозможное чувство завершённости и правильности, которое наполнило меня до самых краёв. Все тревоги, все мучительные фантазии, письмо — всё это растворилось, уступив место простой, ошеломляющей реальности: она была здесь. Со мной. И это было всё, что имело значение.
Я вспомнил мамин смех, когда сперма попала ей в лицо. Вспомнил её глаза, полные той самой всепоглощающей, всепрощающей ласки. Загадка висела в воздухе, но она больше не жгла. Она была просто частью этой странной, тёплой сказки, которая разворачивалась для нас двоих. Неважно, кто был в том костюме Деда Мороза. Важно, кто был со мной сейчас.
— Да, — просто ответил я. — Чудо.
— Ты получил то, что хотел? — её голос прозвучал сонно, но в нём была нотка серьёзности.
— Больше, — признался я. — Намного больше.
— Я тоже, — она обняла меня крепче. — Моё желание тоже сбылось. Видеть тебя вот таким… спокойным. Счастливым. Моим.
Она произнесла это последнее слово не как обладание, а как констатацию факта, как тихое, радостное удивление. Мы принадлежали этому моменту, этой новой, только что родившейся между нами вселенной.
За окном, в синеве раннего зимнего утра, где-то прозвенел первый трамвай. Старый год окончательно отпустил, растаял, как снег на стекле. А новый, наш с ней новый год, только начинался. Он начинался здесь, в этой постели, в переплетении наших тел и дыхания, в тихом согласии не искать ответов, а просто быть.
Я закрыл глаза, погружаясь в её тепло и этот хрустальный покой. Снаружи падал снег, скрывая всё, что было до этого утра. А внутри нашей крепости царило чудо — простое, тёплое и совершенно реальное. Мы были вместе. И этого было достаточно для самой долгой, самой счастливой сказки.
