Они обменивались нежными укусами, шепотами без слов, касаниями, которые казались одновременно и вопросом, и ответом. Он целовал ее шею, впадину у ключицы, и она выгибалась, подставляя горло. Она проводила пальцами по его спине, ощущая каждую знакомую родинку, каждый шрам детства, но теперь через призму совершенно нового знания.
Это не было безумием начала. Это была странная, медленная любовь - любовь-раскопка, любовь-признание. Они открывали друг в друге новые территории, и каждая из них была одновременно пугающей и невероятно близкой. Их дыхание смешалось в единый, теплый поток. Их тела, скользкие и горячие, сливались в темноте, как два куска одного целого, которые, наконец, нашли свой единственно возможный, запретный паз.
Они не торопились к новому финалу. Они просто были в этом - в тишине, в жарком полумраке, в абсолютной, всепоглощающей близости, которая стирала все: прошлое, будущее, стыд, условности. Оставались только они - два тела, одно дыхание, и тихий, непрекращающийся диалог кожи о коже, в котором не нужны были слова. Мир сузился до размеров полка, до границ их соприкасающихся тел, и этого было более чем достаточно. Они занимались любовью - медленно, глубоко, бесконечно, как будто пытались через плоть понять что-то очень важное, что нельзя выразить иначе.
Их кульминация настигла их снова, как предсказуемый и неотвратимый прилив. Не было взрывного рывка, лишь плавное, всепоглощающее нарастание, которое они чувствовали в телах друг друга еще до того, как оно достигло пика. Их ритм замедлился, стал глубже, почти замер - и в эту паузу напряжение достигло максимума.
Он вжался в нее со всей силой, словно пытаясь исчезнуть, раствориться в ее тепле и темноте. Его руки обхватили ее за плечи, пальцы впились в кожу. Она в ответ сомкнула бедра вокруг его поясницы, обвила его ногами, втягивая в себя, принимая до конца. Их рты встретились в немом, влажном крике, дыхание перехватило.
Их тела затрепетали в унисон. Это не была серия резких спазмов, а долгая, волнообразная пульсация, будто само их существо медленно перетекало из одного в другое и обратно. Он изливал в нее тепло, а она, казалось, вбирала его в себя каждой клеткой. Они лежали так, сросшиеся, совершенно неподвижные, пока последние отголоски не отзвучали, оставив после себя лишь тяжелое, синхронное дыхание и ощущение полного, абсолютного опустошения и наполнения одновременно.
Они не разъединились. Давление ослабло, но он остался внутри, она продолжала держать его бедрами. Их лбы соприкасались, веки были тяжелыми. Прошло несколько минут, может, больше. Парилка остывала, но тепло исходило теперь от них самих, от точки их соединения.
Потом, без слов, почти незаметно, он снова начал двигаться. Медленно, лениво, будто во сне. Она ответила ему тем же едва уловимым движением таза. Не для новой страсти, не для нового финала. Просто потому, что остановить это было уже невозможно. Это было продолжение дыхания, продолжение биения сердца. Их тела, познавшие друг друга до самых потаенных глубин, теперь просто разговаривали на единственном доступном им языке - языке медленного, бесконечного трения, тепла и влаги. Они продолжали, не зная и не думая, где конец, плавно переходя из одного момента наслаждения в другой, в цикл, у которого, казалось, не было ни начала, ни конца.
***
Когда жар в парилке окончательно угас, сменившись прохладной, влажной духотой, они наконец разъединились. Движения были медленными, механическими. Они накинули на себя полотенца, не глядя друг другу в глаза, и вышли в предбанник.
Там их встретила другая картина. Предбанник был освещен тусклым желтым светом. Посреди комнаты, на разбросанных полотенцах и одежде, располагалась сплетенная группа тел. Леша полулежал, прислонившись к стене, а перед ним на коленях, двигаясь по кругу, сменяли друг друга Таня, Маша и Соня. Их движения были усталыми, почти ритуальными, лица выражали не страсть, а глубочайшую, отрешенность. Миша сидел рядом, его рука лежала на бедре Ани, которая медленно раскачивалась у него на коленях. Это был уже не взрывной секс, а какое-то монотонное, утомленное продолжение, попытка выжать из ночи последние капли ощущений.
Аня, заметив их выход, медленно повернула голову. Ее взгляд был мутным.
- Присоединяйтесь... - прошептала она хрипло, ее голос звучал как скрип несмазанной двери.
Кира и Кирилл остановились на пороге, плечом к плечу. Они стояли, все еще ощущая друг друга на коже, в мышцах, в самой глубине. Они обменялись одним коротким взглядом. В нем не было ни стыда, ни сговора. Лишь полная, абсолютная исчерпанность - физическая и эмоциональная. Они были опустошены до дна.
- Нет, - тихо, но четко сказал Кирилл. Его голос был глухим от усталости. - Все. Больше не можем.
Кира лишь молча покачала головой, ее взгляд скользнул по знакомым спинам, по механическим движениям. Это зрелище не вызывало в ней ничего - ни возбуждения, ни отвращения. Только холодную пустоту.
Аня хрипло фыркнула, но не настаивала. Ее голова снова откинулась назад. Круг продолжил свое медленное, безрадостное вращение.
Брат и сестра прошли мимо, вышли на крыльцо. Ночной воздух ударил в горячую кожу ледяными иглами. Они сели на ступеньку, не касаясь друг друга, и молча смотрели на темную гладь пруда, отражающую звезды. Внутри продолжался тихий, монотонный стук, но он казался теперь бесконечно далеким, как шум моря из другой реальности. Они сидели, и их тишина была гуще и насыщеннее любого слова. Они были полны друг другом до такой степени, что внешний мир, со всеми его извращениями и крайностями, больше не имел до них никакого доступа. Они просто сидели, дышали одним холодным воздухом и потихоньку остывали.
***
Утром сознание возвращалось к Кириллу медленно, сквозь толщу свинцового, беспробудного сна. Первым ощущением была не тяжесть в голове и не запах старого дерева - а теплое, влажное давление внизу живота.
Он не открыл глаза сразу. Его разум, еще вязкий и несобранный, пытался сопоставить ощущения. Плавное, ритмичное движение. Тепло. Мягкие губы. Знакомый, едва уловимый запах кожи и волос, который он узнал бы с закрытыми глазами в любой точке вселенной. Сестра.
Он приоткрыл веки. В сером свете, пробивавшемся через занавески, он увидел ее согнутую спину, знакомый изгиб плеча, каскад растрепанных волос, рассыпавшихся по его бедру. Кира. Она работала медленно, сосредоточенно, без спешки, как будто выполняла важную, методичную задачу. Ее движения не были порывистыми или страстными. Они были... будничными. И от этого - еще более сокрушительными.
Кирилл не дернулся, не оттолкнул ее. Он просто замер, впуская в себя осознание. Это было продолжение. Естественное, как утренняя зевота, продолжение той странной, новой реальности, которая началась в бане. В его теле не было протеста. Была лишь глубокая, животная усталость и столь же глубокая, отзывная волна возбуждения, поднимающаяся из самого нутра, из тех мест, куда уже не было доступа стыду или рациональности.
Он закрыл глаза снова, позволив голове утонуть в подушке. Его рука, лежавшая на одеяле, медленно поднялась и легла ей на затылок. Не чтобы направлять, а просто чтобы чувствовать. Чтобы подтвердить реальность происходящего. Ее волосы были мягкими и спутанными под его пальцами.
Она почувствовала его пробуждение, его легкое движение, но не остановилась. Наоборот, ее ритм стал чуть увереннее, чуть глубже. Она будила его не для вопроса и не для разговора. Она будила его этим - самым прямым, самым немым способом, который теперь, казалось, стал их новым общим языком. Языком, на котором не было слов "можно" или "нельзя", а были только "есть" и "нет". И в этот утренний час, в тишине домика у пруда, где снаружи, возможно, еще спали или молча приходили в себя другие, их ответ был беззвучным, влажным и абсолютным.
***
Все разъехались. Городок, накаленный летом до состояния духовки, опустел - Маша улетела к морю, Леша с Мишей укатили в горный поход, Таня, Соня и Аня растворились в своих спальных районах и дачах. Остались только они.
Их дом, прежде казавшийся тесным от их вечных споров и совместных занятий, теперь дышал иначе. Он был полон родителей. Мама, которая теперь, после выпуска, старалась проводить с ними "качественное время". Папа, всегда тихий и занятый, внезапно стал предлагать походы в гараж или просмотры фильмов все вместе. Пространство сузилось до пределов коридора, кухни и собственных комнат, разделенных тонкой стенкой, через которую было слышно каждое движение.
Та близость, что пылала в бане и тлела все следующее утро, теперь была загнана вглубь. Она проявлялась в ином. В том, как их пальцы цеплялись на секунду дольше необходимого, передавая тарелку за обеденным столом под беспечным рассказом отца о работе. В том, как Кира, проходя мимо его комнаты, если дверь была приоткрыта, замедляла шаг, и он, не глядя, чувствовал ее присутствие спиной. В том, как их взгляды встречались через стол, когда мама говорила о скучных планах на неделю, и в этой точке контакта мгновенно вспыхивало и гасилось все - жар пара, вкус спермы, немое согласие утренней темноты.
Они не могли заниматься любовью. Физически. Двери не запирались, график родителей стал непредсказуемым, тишина в доме была обманчивой и зыбкой. Эта невозможность стала новой формой их связи - напряженной, томительной, превращающей быт в поле мин. Принятый вместе душ (как в старые времена, для экономии воды) теперь был испытанием на прочность. Стояние спиной к спине в тесной ванной, запах одного геля для душа, конденсат на зеркале, скрывающий отражения, - каждое такое мгновение было насыщено таким электричеством, что воздух, казалось, трещал.
Они разговаривали о пустом - о вузах, о погоде, о старых друзьях. Но в паузах между словами висело невысказанное. Иногда ночью он слышал, как скрипит ее кровать за стеной, и замирал, прислушиваясь к ритму этого скрипа, мучаясь догадками. Иногда она, лежа в темноте, прикладывала ладонь к холодной стене, представляя, что по ту сторону, в сантиметрах от нее, лежит он, и делает то же самое.
