Их любовь, если это можно было так назвать, перешла в скрытую, подпольную фазу. Она жила в многозначительных "случайностях": он "забывал" полотенце в ванной, когда она мылась; она "заходила" в его комнату за книгой, когда знала, что он переодевается. Каждый такой мимолетный обнажение, каждый украденный взгляд на кожу, которую уже нельзя было тронуть, был и пыткой, и подтверждением.
Они были вместе, как никогда. И разделены, как никогда. Родители, с их завтраками, ужинами и заботливыми вопросами, стали непреодолимой стеной. А за этой стеной бушевало море, которое они теперь носили внутри себя - теплое, соленое, запретное, и оттого еще более неистовое. Они ждали. Не зная чего. Но это ожидание, это ежедневное, сдержанное горение на глазах у ничего не подозревающих людей, которые их вырастили, стало их новой, извращенной и единственно возможной формой единения.
Их попытки были отчаянными и неловкими. Они искали места, как преступники - заброшенные гаражи на окраине, густые заросли ивы за старым стадионом, чердак полуразрушенной котельной. Каждое такое место пахло пылью, плесенью и страхом. Но страх лишь подстегивал, делая каждое прикосновение острее, каждый звук - значимее.
Тот раз случился в небольшой сосновой посадке за промзоной. Место казалось безлюдным, дорогу знали только местные подростки. Земля была мягкой от хвои, воздух пах смолой и жарким металлом с близлежащих цехов.
Они торопились, как всегда, их движения были резкими, полными подавленной ярости от постоянного вынужденного воздержания. Одежда слетела куда попало. Они уже не целовались, как тогда в бане - они захватывали друг друга, кусали, стараясь вжаться, слиться, забыться в этом коротком украденном временном промежутке. Он прижал ее к стволу сосны, кора впивалась ей в спину, но боль была частью общего коктейля ощущений.
Их поглотил свой собственный мир - мир тяжелого дыхания, дрожащих бедер, влажного трения. Они не слышали ничего, кроме собственных стонов, приглушенных зубами, впившимися в плечо или ладонь.
Поэтому они не заметили ее приближения. Женщина лет сорока, в спортивном костюме и с наушниками в ушах, видимо, свернула с основной тропинки, сокращая путь. Она появилась из-за сосен словно призрак и замерла в десяти шагах, успев вытащить наушник.
На секунду воцарилась ледяная тишина, нарушаемая только их собственным прерывистым дыханием. Кирилл, чье лицо было повернуто в ее сторону, увидел ее первым. Его тело окаменело. В глазах женщины мелькнуло не осуждение, а скорее растерянное, даже комичное удивление, быстро сменившееся пониманием и легкой брезгливостью. Она была незнакомкой.
Кира, почувствовав его ступор, обернула голову. Их взгляды встретились с взглядом женщины. Время остановилось.
Женщина первая опомнилась. Она молча, с непроницаемым лицом, сунула наушник обратно в ухо, резко развернулась и зашагала прочь, быстро растворяясь между деревьями. Она не сказала ни слова. Не крикнула, не пригрозила. Просто ушла.
Они отпрянули друг от друга, как от огня. Адреналин страха мгновенно вытеснил любое возбуждение. Сердца колотились так, что, казалось, вырвутся из груди. Судорожно, молча, не глядя друг на друга, они стали натягивать одежду. Воздух, который минуту назад был наполнен страстью, теперь звенел от стыда и животного ужаса.
- Быстро, - сипло бросил Кирилл, его пальцы дрожали на молнии джинсов.
Кира лишь кивнула, не в силах вымолвить слово.
Они бежали из леса, не оглядываясь, по отдельности, выскакивая на дорогу с интервалом в пять минут. Больше они не пытались уединиться на улице. Этот случай, безмолвный и унизительный, поставил крест на их попытках найти свободу снаружи. Он загнал их обратно в клетку дома, но теперь эта клетка казалась еще теснее, потому что стены были прозрачными, а за каждым окном им теперь мерещилось равнодушное, понимающее лицо незнакомой женщины в спортивном костюме. Их тайна, чуть не ставшая публичным зрелищем, сжалась внутри них в тугой, болезненный комок, который не находил выхода.
***
Чат, который три недели молчал, взорвался одним сообщением. Его отправила Соня, и это было не привычное ей многоточие или смайлик, а сухой, вымученный текст:
"У меня задержка. Большая. Я купила тест. Он показал две полоски. Девчонки, вам советую тоже провериться. На всякий случай."
Под сообщением повисла пустота, которая длилась минуты три. Потом, как по команде, на экране у Киры и Кирилла, сидевших в разных комнатах, но одинаково остолбеневших, начали появляться ответы.
Таня: "Блин. Я тоже не приходила. Думала, от стресса."
Маша: "Ты издеваешься? У меня вчера тест был... Тоже положительный."
Аня: "Что за дичь? Я в норме. У меня цикл как часы. И вообще, я на таблетках. Вы что, все с ума посходили? Никто не предохранялся? Серьезно?"
Последнее сообщение Ани повисло в воздухе ледяным обвинением. Она выложила фото пачки противозачаточных таблеток, как неопровержимое доказательство своей разумности. Вопрос "Вы что, все с ума посходили?" висел в чате, ожидая ответа, которого не было.
Кира сидела на кровати, вжавшись в стену. В руке у нее был ее собственный тест, купленный в соседней аптеке с трясущимися руками. Две жирные, неумолимые полоски. Она занималась сексом только с Кириллом. Кирилл, согласно этой чудовищной логике ночи, был только с ней и с Аней. А Аня, по ее словам, была защищена. Получалась монструозная, невозможная схема, которая указывала пальцем в одну сторону.
Кирилл в своей комнате смотрел на экран, а затем медленно опустил взгляд на телефон, который держал в другой руке. Он писал сообщение не в общий чат, а в новый, только что созданный, куда добавил Мишу и Лешу.
"Вы со всеми, кроме Киры?"
Ответ Миши пришел почти мгновенно, одно слово: "Да."
Через десять секунд добавился Леша: "Похоже на то."
Этого было достаточно. Математика была безжалостной и простой. Все, кто не был защищен, оказались в одной лодке. И эта лодка сейчас тонула посреди самого страшного кошмара.
В общий чат никто больше не писал. Слова Ани "никто не предохранялся?" горели на экране, как клеймо. Они и были ответом. Да. Никто. В том пьяном, жарком хаосе, в этой игре без правил и границ, мысль о последствиях казалась смешной, невозможной, абсурдной. Это была ночь, вырванная из времени, а в таких ночах не бывает "потом".
Теперь "потом" наступило. Оно проявлялось двумя полосками на пластиковой полоске. Оно означало, что все их планы - продержаться, уехать, начать все сначала в другом городе - рушились в одночасье. Оно означало, что тайна, которую они носили в себе, уже не могла оставаться просто их личным адом. Она материализовалась. И скоро ее будет невозможно скрыть.
Кира медленно положила телефон на кровать. Она слышала, как за стеной встал Кирилл, как его шаги замерли посередине комнаты. Они оба смотрели в одну и ту же точку - на тонкую перегородку, которая теперь казалась не преградой, а свидетелем. Свидетелем того, как одна безрассудная ночь протянула свои щупальца в их настоящее и намертво вцепилась в их будущее. В чате снова воцарилась тишина. Тишина, более громкая, чем любой крик.
Она не сделала этого нарочно. Не было ни театрального жеста, ни крика о помощи. Просто отключившееся сознание, паралич воли. После той тишины в чате и ледяного ужаса, сковывающего внутренности, Кира механически встала, вышла из комнаты, прошла мимо кухни, где мама накрывала на ужин, и положила белую пластиковую палочку с двумя роковыми полосками прямо на журнальный столик в гостиной. Рядом с пультом от телевизора. Как будто это была просто очередная безделушка.
Она вернулась в свою комнату, закрыла дверь и села на кровать, уставившись в стену. Ее разум был чистым, белым экраном.
Первым его увидел отец. Он зашел в гостиную, чтобы включить вечерние новости. Рука потянулась к пульту, но остановилась в сантиметре от него. Он наклонился, присмотрелся. Мгновение полного, глухого непонимания. Потом мозг, отказываясь верить, собрал картинку воедино. Знакомый предмет, мелькавший в рекламе. Две полоски.
- Лена! - Его голос, обычно такой ровный, прозвучал резко и громко, сорвавшись на высокой ноте. - Лена, иди сюда. Немедленно.
Мать вытерла руки об фартук, с легкой досадой появившись в дверях: "Что случилось? Футбол опять показывать не будут?" Ее взгляд скользнул по столу, мимо, и вернулся обратно. Она замолчала. Цвет медленно стекал с ее лица, пока оно не стало землисто-серым. Она подошла ближе, как во сне, и взяла тест в руки, как будто проверяя его на вес и подлинность.
- Это... чье? - прошептала она, уже понимая, чье, потому что кроме них в доме никого не было.
- КИРА! - рев отца потряс стены квартиры. Не зов. Не вопрос. Рев раненого зверя, в котором смешались ярость, боль и животный страх. - ВЫХОДИ СЮДА СЕЙЧАС ЖЕ!
Дверь в комнату Киры не открылась. За ней царила мертвая тишина. Отец, не стерпев, двумя шагами пересек коридор и ударил кулаком в дерево. - Открывай! Или я выбью!
Щелчок замка прозвучал оглушительно громко. Дверь приоткрылась. Кира стояла на пороге, бледная как полотно, с пустыми глазами. Она смотрела не на родителей, а куда-то сквозь них.
- Это твое? - мать прохрипела, тыча тестом в воздух, как ножом. Ее рука дрожала.
Кира медленно кивнула. Один раз.
В гостиной воцарился хаос. Отец метался, его вопросы сыпались, как удары: "КТО? Кто это сделал? Как его зовут? Где он? Я убью его! Говори!" Мать плакала, уже не сдерживаясь, причитая сквозь слезы: "Как ты могла? Мы же тебе доверяли! Ты же умная девочка! Что теперь будет?"
Кира стояла, как столб, не в силах вымолвить ни слова. Любое имя, любое объяснение повлекло бы за собой лавину, которая похоронила бы все. Ее молчание еще больше бесило отца.
- Ты мне сейчас же все расскажешь! - Он схватил ее за плечо, тряхнул. - Или я сам все выясню! Я подниму на ноги всех твоих друзей, всех парней из класса! Я найду этого ублюдка!
