В этот момент скрипнула дверь в комнату Кирилла. Он стоял в ее проеме, вжавшись в косяк. Его лицо было искажено такой же ледяной маской ужаса, но в глазах, встретившихся с глазами сестры на секунду, промелькнуло что-то кроме страха - отчаянная, предостерегающая мольба. "Молчи".
Кира отвела взгляд обратно на пол. Ее губы сомкнулись еще плотнее. Буря бушевала вокруг нее, а она ушла в глухую, непробиваемую оборону молчания. Но тест на столе кричал за нее. И его тихий, пластиковый крик был громче всех родительских воплей. Игра в прятки была окончена. Стены их дома, которые они считали защитой, внезапно обрушились, обнажив пропасть, в которую теперь падали все вместе.
Под этим шквалом - ревом отца, рыданиями матери, их лицами, искаженными болью и гневом, - ее защитная оболочка, та самая ледяная стена, дала трещину и рассыпалась. Не от раскаяния, а от невозможности больше выдерживать это давление. Ей нужно было остановить этот кошмар, перевести фокус, снять с себя часть этого чудовищного внимания.
- Хорошо! - ее голос сорвался, хриплый и громкий, перекрывая отца. - Хорошо! Я все скажу!
В комнате наступила тишина, настолько плотная, что было слышно, как тикают часы на кухне. Оба родителя замерли, уставившись на нее, ожидая имени, адреса, конкретного врага.
- Была не я одна, - выдохнула она, ее взгляд бегал по полу, не в силах подняться на их лица. - На том выпускном, у пруда... После баньки. Там все были. И Маша, и Таня, и Соня, и Аня. И все парни. Это была... такая туса. Все пили. И в бане... все переспали со всеми. Кто с кем хотел.
Она сделала паузу, глотая воздух. Мать прикрыла рот рукой, ее глаза стали еще больше. Отец слушал, не двигаясь, его лицо начало медленно багроветь.
- Я... - Кира сглотнула ком в горле, ее голос стал тише, но от этого каждое слово звучало четче, как нож по стеклу. - Я была только с Кириллом.
Время в гостиной остановилось. Отец медленно, очень медленно повернул голову в сторону сына, который все еще стоял в дверном проеме, побелевший как смерть. В глазах отца плескалось сначала полное, абсолютное непонимание, будто он услышал слова на неизвестном языке. Потом это непонимание начало кристаллизоваться во что-то ужасное.
- Что... что ты несешь? - прохрипел он, обращаясь снова к дочери, но уже с каким-то новым, животным страхом в глазах.
- А остальные... - Кира торопливо продолжила, пытаясь сгладить, увести внимание, создать хоть какую-то иллюзию "нормальности". - Они все тоже переспали друг с другом. Миша и Леша... они вообще со всеми девчонками, кроме меня. А Аня... Аня сказала, что она на таблетках. Поэтому она не беременна. А все остальные... - ее голос окончательно сорвался, - все остальные, как и я... вон.
Она кивнула в сторону теста на столе. Ее признание повисло в воздухе тяжелым, ядовитым туманом. Она рассказала все, но это "все" было в тысячу раз чудовищнее, чем они могли предположить. Это был не один мальчишка-соблазнитель. Это был адский круг взаимного разложения, в центре которого стояли их собственные дети. И самое невообразимое, самое кошмарное ядро этого признания - она была с братом.
Мать беззвучно осела на диван, как будто у нее подкосились ноги. Она не плакала. Она просто сидела и смотрела в пустоту, ее лицо было маской шока. Отец же, напротив, казалось, каменел на глазах. Его взгляд метался от бледного, застывшего Кирилла к дочери, которая, сказав свою страшную правду, снова ушла в себя, опустив голову.
В комнате теперь царила другая тишина. Не вопрошающая, а похоронная. Тишина после взрыва, когда дым еще не рассеялся, и масштабы разрушения только начинают проступать сквозь пелену. Они получили ответ. Но этот ответ разорвал на куски не просто их представление о дочери, а весь их мир, всю семью, все, что они считали реальностью.
***
Прошло две недели ледяного молчания. Дом напоминал склеп: двойняшки отсиживались в своих комнатах, родители передвигались по квартире призраками, взгляд избегая встреч. Звонок телефона или стук тарелки заставляли всех вздрагивать. Атмосфера была густой, как желе, и такой же неподвижной.
А потом, в одно утро, все словно лопнуло. Не с грохотом, а с тихим, едва слышным щелчком. За завтраком мать, разливая чай, вдруг сказала, глядя в окно:
- Кофе-то я, кажется, перестояла. Вытаскивать вовремя надо было, а я замечталась.
Фраза повисла в воздухе. Кирилл, опустивший глаза в тарелку, медленно поднял взгляд. Кира застыла с куском хлеба в руке. Отец крякнул за своей газетой.
- Это да, - отозвался он, не отрываясь от чтения. - Главное в любом деле - вовремя вытащить. И не важно, кофе это или... велосипед из гаража перед дождем.
В его голосе не было ни злости, ни укора. Была какая-то плоская, бытовая констатация. Но подтекст был ясен, как божий день. И он был произнесен спокойно. Почти доброжелательно.
С этого момента напряжение стало испаряться с неестественной, пугающей скоростью. Не было душевных разговоров, не было выяснений. Было возвращение к рутине, но с новыми, жутковатыми вкраплениями.
Отец, помогая Кире донести тяжелые пакеты с рынка, мог сказать: "Осторожнее, не перенапрягись. Тебе теперь за двоих думать надо, а не таскать тяжести". И улыбнуться. Не ехидной ухмылкой, а какой-то смущенной, виноватой улыбкой, будто шутил над несмешным анекдотом.
Мать, разбирая старые детские вещи на антресолях, вытащила крошечный комбинезон. "Смотри-ка, - сказала она задумчиво, - а ведь пригодится. Только вот цветастый очень. Может, перекрасим? В нейтральный". Она говорила это так, будто обсуждала ремонт на кухне.
Шутки были именно что "добрыми". Не злыми, не уничижительными. Они были как плохо наложенные повязки на открытую рану - неумелые, нелепые, но с искренним желанием как-то заткнуть дыру, из которой сочится ужас. "Вытаскивать вовремя" стало семейной мантрой. Ее ввертывали к месту и не к месту, и каждый раз после нее повисала секундная пауза, а потом все делали вид, что ничего особенного не произошло.
Напряженности не было. Ее место заняла какая-то ровная, притворная нормальность, которая была страшнее любого крика. Они сидели за одним столом, смотрели один сериал, обсуждали погоду. Родители шутили. Двойняшки пытались улыбаться в ответ. Это было сюрреалистично. Казалось, все вместе они решили сыграть в идеальную семью, сделав вид, что чудовищного признания две недели назад не было. Что беременность Киры - результат обычной подростковой неосторожности с каким-то абстрактным, несуществующим парнем. Что слова "я была только с Кириллом" просто прозвучали и растворились в воздухе.
Но по ночам Кира слышала, как мать тихо плачет за стеной. А Кирилл видел, как отец, сидя один на кухне с недопитым стаканом, просто тупо смотрел в одну точку часами. Их "добрые шутки" и "принятие" были тонким льдом над бездной. И все они, включая двойняшек, делали вид, что льду ничто не угрожает, боясь сделать любое неверное движение, которое отправит их всех на дно окончательно.
