—Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что не врешь мне.
В этот момент мы закрепили свою новую реальность крепче, чем любыми правилами. Я доказал, что могу вынести самую горькую правду и найти в ней источник своей странной силы. А она доказала, что ее власть над мной — это не разрушение, а новый вид близости, где она может быть собой — желанной, опасной, открытой — и при этом любимой как никогда.
Бабье лето удерживало город в необычном, почти сонном тепле.
Не то чтобы жарко — просто комфортно. Воздух был густым, прозрачным, будто медленно перетекал между домами, скользил по коже, неся с собой тихий, едва уловимый запах уходящего лета. Света это любила. Всегда. Она говорила, что такое тепло делает её спокойнее, мягче… и в чем-то смелее.
В университете у Светы начался ритм четвертого курса — сложный, плотный.
Профессор Анатолий Васильевич вел себя удивительно сдержанно.
Никаких странных взглядов, никаких нависаний, никаких фраз с двойным смыслом.
Я же входил в темп новой работы.
С каждым днём лучше понимал систему, редакционные правила, внутренние ритмы.
Алла Борисовна… строгая, но справедливая. С первой же недели дала понять:
— Литературность хорошо. Но точность — лучше.
Она отрезала лишнее, как хирург. Чётко, хладнокровно. И под её рукой мои тексты становились чище. Концентрированнее.
Иногда я ловил себя на том, что, перечитывая материал, улыбаюсь: « Да… это уже что-то».
И дома… дома всё было плавнее.
Света словно растворялась в моём возвращении — иногда в музыке, иногда в тишине, иногда в коротких разговорах о её дне.
На сайт мы заходили время от времени, как будто в уютное ночное кафе, где просто слушаешь других людей.
Пары, одиночки писали. Делились.
Иногда что-то обсуждали вежливо, спокойно, без настойчивости иногда с пошлостью.
Это напоминало рассказы у костра — каждый со своей историей, со своим опытом.
И таким вечером мы закрыли ноутбук и лёжа в постели, Света чуть повернулась ко мне боком, провела пальцем по моему запястью — легко, как будто лениво — и сказала:
— Игорёк… давай завтра сходим в обувной.
Я поднял взгляд.
В её глазах не было ни хищности, ни кокетства.
Только мягкая уверенность, спокойная… и немного игривая.
— Хорошо. Какие хочешь посмотреть?
Света слегка улыбнулась, уже предугадывая мой вопрос:
— Да те же, что и всегда. Осенние.
Она положила голову мне на плечо, всё так же тихо добавив:
— И пойду без трусиков. Хочу… вот такое состояние завтра почувствовать.
И вот наступило завтра…
Тёплый воздух, золотистый свет — тот редкий день, когда юбка на женщине живёт своей жизнью.
Магазин пах кожей, воском для паркета и чуть уловимым, сладковатым ароматом. Он вошёл через минуту после Светланы, как договаривались, делая вид, что они не вместе. Притворился заинтересованным мужскими ботинками в дальнем углу.
Продавец — молодой, лет двадцати, с аккуратной стрижкой и слишком уверенной улыбкой — уже парил рядом со Светой. Она стояла у зеркала в короткой облегающей юбке.
И вот он — зритель. Сердце колотилось не от страха разоблачения, а от предвкушения спектакля, режиссёром которого я, в каком-то смысле, и был.
Света примерила первые туфли — высокие, на шпильке. Присела на пуфик, подставив ногу продавцу. Юбка, и без того короткая, задралась ещё выше. Продавец, опускаясь на колено, чтобы помочь с пряжкой, замер на долю секунды. Его взгляд, профессионально-отстранённый, вдруг упёрся в одну точку. В то место, где край юбки встречался с тенью между её бёдер.
Я, глядя под углом, ничего не видел с такого расстояния но продавец, точно увидел всё. Увидел аккуратный, тёмный треугольник волос на фоне бледной кожи. Чёткий, намеренный, будто выставленный на витрину товар. Это была не случайная вспышка. Это была демонстрация. Медленная, на три секунды, не больше. Потом она так же естественно поправила юбку.
Продавец откашлялся, его уши покраснели. Он возился с пряжкой уже без былой ловкости. Света смотрела куда-то поверх его головы, лёгкая улыбка играла на её губах.
— Примерьте ещё вот эти, — голос продавца звучал чуть выше обычного. Он вскочил и направился к стеллажу, стараясь скрыть внезапную озабоченность в брюках.
Вторая пара. Она снова села. На этот раз она откинулась на спинку пуфика, расставив ноги чуть шире, чем того требовал процесс обувания. Продавец, снова на коленях, оказался прямо перед ней. Его дыхание участилось. Он не мог не смотреть. Он и не отводил взгляд, делая вид, что изучает посадку туфли на пятке.
По моему телу разливалась знакомая, горькая волна. Возбуждение — да, оно было. Яркое и жгучее.
Мой член напрягся, упираясь в ткань брюк. Я возбуждался не от вида продавца, а от её смелости, от её публичной наготы, которая была тайным посланием только для него. От того, что она так уверенно управляла вниманием другого мужчины, превращая его в инструмент их игры.
— Они… они идеально сидят, — проговорил продавец, его голос срывался. Он всё ещё не поднимался с колен, будто заворожённый близостью и тем, что ему позволили увидеть.
— Мне тоже нравятся, — томно протянула Светлана. — А можно скидку для постоянного клиента?
Он, заплетаясь, пообещал личную скидку в десять процентов. Нет в пятнадцать процентов, такой красивой девушке. Сделка была заключена. Не только на туфли.
Оплачивая покупку на кассе, она обменялась с продавцом долгим, понимающим взглядом. Тот сглотнул и протянул визитку вместе с коробкой. «Если что-то не подойдёт… звоните в любое».
На улице они встретились взглядами. Светлана сияла — не от туфель, а от адреналина, от принятого риска, от своей власти. Игорь молча взял у неё тяжёлую коробку.
— Ну как? — спросила она, когда они отошли от витрин.
— Он тебе визитку дал, — сказал Игорь, и в его голосе не было упрёка. Был нейтральный, констатирующий тон.
— Да, — она улыбнулась, хитрая, как кошка.— Она взяла меня под руку и прижалась. — Тебе понравилось зрелище?
Я посмотрел на неё, на её сияющие, немного бесстыжие зелёные глаза, и почувствовал, как всё внутри меня сжимается и одновременно расправляется. Ревность, гордость, похоть, возбуждение — всё смешалось в один коктейль, от которого кружилась голова.
— Было… очень возбуждающе, — выдавил я наконец.
Она рассмеялась, её смех звенел в холодном воздухе. — То-то же. Идём домой. Эти туфли нужно… обмыть…
Они пошли, и Игорь нёс коробку, как трофей. Трофей с двойным дном. В нём лежали не просто туфли. Лежало очередное доказательство. Доказательство её силы. И доказательство его собственной, новой, уродливой и неотделимой от неё природы. Он был больше не муж. Стал соучастникли, свидетельем и главныи зрительнм. И эта роль, как он с ужасом и восторгом понимал, ему начинала нравиться всё больше.
Мы заходили в торговый центры просто так, без цели, но всякий раз, как прохладный поток кондиционеров касался её платья, ткань оживала, подрагивала, ложилась по ногам чуть иначе, чем минуту назад. И в этих мгновениях, когда свет снизу и сверху ловил контур её тела, появлялась та мягкая тень, тонкая, интимная, почти неуловимая — как дыхание под тонкой тканью. Я видел её, потому что знал её лучше, чем самого себя. И видел, как замечали другие мужчины — не сразу, не открыто, а как замечают запах тёплого хлеба или прикосновение летнего ветра: сначала не понимая, что именно поймали.
Светланка двигалась спокойно, уверенно, так, будто всё пространство вокруг подстраивалось под неё: коридоры, зеркала, витрины, даже случайные взгляды. В кафе она садилась напротив, закидывала ногу на ногу, и это было настолько естественно, что становилось почти нестерпимо. В её жестах не было попытки кого-то соблазнить, но соблазн рождался сам — в наклоне головы, в том, как ладонь скользила по подлокотнику, в том, как платье, не будучи удержанным ни бельём, ни строгими правилами, мягко подчёркивало каждое её движение.
Мы сидели недолго — иногда всего десять минут. Но за эти десять минут я успевал прочувствовать всё: внутренний жар, лёгкую ревность к случайным мужчинам за соседним столиком, то тихое удовольствие, когда Света ловила мои глаза и чуть-чуть, на долю секунды, меняла позу, как будто спрашивала: «Ты видишь? Ты чувствуешь?» И я всегда чувствовал. Слишком остро, слишком близко к сердцу.
В транспорте её тёплая свобода ощущалась ещё сильнее. Она держалась за поручень, и каждое движение вагона заставляло юбку жить своей жизнью — то подниматься на короткий вдох, то мягко опускаться, как вода, находящая своё русло. Люди вокруг замечали, и я видел, как их взгляды останавливались на ней чуть дольше, чем на обычной женщине.
Иногда она поворачивалась ко мне, и в этом повороте было больше, чем в сотне слов. Как будто мы делили одно дыхание, один ритм сердца, одно тайное правило, которое не требовало произносить его вслух. Её шаги, её движение, её осознанная мягкость — всё это било в меня волной спокойного, но жгучего желания.
В клубах это становилось почти осязаемым. Света входила в пространство музыки так, будто музыка рождалась под её движениями. Люди вокруг танцевали, смеялись, пили, но я видел только то, как она двигается: уверенно, гибко, легко, в коротком платье, которое позволяло увидеть ровно столько, сколько нужно, чтобы воспламенить фантазию любого, кто хоть раз взглянет внимательнее. И все эти взгляды собирались вокруг неё, будто свет падал только на неё одну.
