Он попробовал приподняться. Мир поплыл.
Яков оперся локтем о землю, зашипел сквозь зубы и замер, пережидая. Сердце колотилось где-то в горле. Он дышал часто и неглубоко, боясь снова шевельнуться. Наконец он сел. Все вокруг казалось неправильным. Слишком ярким. Слишком четким. Он оглядел себя. Куртка была разодрана, вся в запекшейся крови. Руки - в ссадинах, пальцы опухли. Колено распухло и неестественно поблескивало. Он тронул ребра - боль была, но терпимая. Значит, целы. Наверное.
Он не знал, сколько пролежал здесь. Яков поднял голову. Лес уходил во все стороны. Между кронами, дальше, ниже, мелькала голубая гладь большого озера. Он попытался вспомнить, как здесь оказался, но мысли путались. В голове было пусто и шумно одновременно. Он ухватил обрывок - падение. Камни. Жар. Потом - ничего. Яков поднялся на колени. Потом, цепляясь за ствол сосны, встал. Ноги дрожали. Мир качался. Он стоял, прижавшись лбом к коре, дышал и ждал, пока перестанет мутить.
- Спокойно... - хрипло сказал он сам себе.
Он осмотрелся еще раз. Место было чужим. Парень не помнил этого леса. Не помнил озера. Память словно обрывалась где-то за спиной, оставляя только пустоту. Рядом оказалась толстая палка, проверил на прочность, оперся. Стало легче. Сделал шаг, а потом и еще один. На третьем шаге боль в голове вспыхнула с новой силой. Он зажмурился, застонал, присел.
Кто-то хотел меня убить? - мысль пришла внезапно.
Он осмотрел раны внимательнее. Нет, слишком неаккуратно, будто это было работой медведя или даже тролля. Если бы хотели убить - убили бы.
Это было что-то другое. Он снова поднялся и, тяжело опираясь на палку, пошел в сторону воды. Тропа вывела его на небольшой холм. Яков остановился. Перед ним раскинулось озеро. Спокойное, почти зеркальное. На другом берегу, среди деревьев, стояло небольшое поселение. Дома с крутыми крышами, причал, лодки у воды, над всем этим поднималась башня - старая, каменная, с острым шпилем. Из труб валил дым, а значит найдутся и люди.
Он выдохнул. Радость была слабой, осторожной, но настоящей. Яков не знал таких мест, где путника, доковылявшего в его состоянии, просто выгнали бы. Где не дали бы воды, не дали бы сухую постель. Он сделал шаг, потом еще один. Ноги едва держали, но он шел к людям.
Каждый шаг отдавался в голове глухим толчком, будто кто-то бил изнутри тупым молотом. Земля под ногами была неровной, усыпанной корнями и камнями, и Яков то и дело спотыкался, ловя себя на том, что идет скорее по памяти о ходьбе, чем по настоящему ощущению движения. Тело слушалось плохо, словно принадлежало не ему, а кому-то другому - неуклюжему, медленному, небрежно собранному. Он остановился перевести дыхание и оперся на палку. Руки дрожали, а в груди жгло. Воздух был холодным, свежим, слишком чистым - таким, от которого кружится голова.
Он сделал еще шаг - и мир на мгновение потемнел. Колени подогнулись сами собой. Яков схватился за ствол молодой сосны, прижался лбом к коре. Запах смолы ударил в нос, резкий, настоящий. Это помогло удержаться.
Еще немного, - подумал он. - Только не сейчас.
Он не помнил, зачем шел. Не помнил, откуда. Только знал, что если упадет здесь, между лесом и первыми домами, то может уже не подняться. А тогда все - и дорога, и боль, и страх - окажутся напрасными. Он пошел дальше.
Когда он вышел на край деревни, его заметили не сразу. Сначала - тишина. Потом скрипнула дверь. Где-то залаяла собака. Яков видел, как из-за угла дома выглянула женщина с ведром, остановилась, нахмурилась. Следом показался мальчишка, босой, с рыжей макушкой. Он уставился на Якова широко раскрытыми глазами и замер.
Яков поднял руку - хотел помахать или хотя бы показать, что он не вооружен, но рука поднялась неловко и тут же опустилась. Сил на жест не хватило.
- Воды... - сказал он хрипло, сам не услышав собственного голоса.
Он сделал еще два шага и понял, что дальше не может. Мир снова качнулся. Озеро вспыхнуло перед глазами белым пятном, дома расплылись, превратились в темные силуэты. Он успел подумать, что хорошо бы упасть не в грязь, а на траву - и это была последняя связная мысль.
Потом он упал. Сознание не ушло сразу. Он слышал голоса - приглушенные, встревоженные. Кто-то ругался, кто-то звал другого. Его перевернули на бок, и это движение отозвалось такой болью, что он застонал и сжал зубы.
- Живой, - сказал кто-то. - Смотри, дышит.
- Да он весь в крови... - другой голос, женский. - С леса, что ли?
- С перевала, гляди на одежду.
- Не нашинский.
Его подхватили под плечи, подняли. Мир снова стал темнеть, но на этот раз мягко, как будто его накрывали плотной тканью. Последнее, что он почувствовал, - это запах трав. Горьковатый, знакомый, но неузнаваемый. И странное, почти нелепое облегчение.
ЗНАМЕНИЕ БЕЗДНЫ II
Он падал - но не вниз.
Тьма сомкнулась вокруг сразу, плотно, без перехода, будто его просто вычеркнули из света. Леса не было видно, но он знал, что находится в лесу. Это знание не приходило через глаза - оно было внутри, как холод в костях.
Ночь.
Глухая, безлунная, такая, в которой не слышно ни ветра, ни птиц. Только редкий треск - словно где-то далеко ломалась сухая ветка. Или шаг. Или дыхание.
Яков стоял, не чувствуя под ногами земли. Он попытался сделать шаг - и тьма дрогнула. В ней начали проявляться силуэты: кривые, вытянутые, слишком высокие для деревьев и слишком неподвижные для людей. Они не приближались, но и не отступали. Просто были.
Он понял, что боится. Не резко, не панически - глубоко, медленно, так, как боятся дети, оставшись одни в темноте. Сердце билось глухо, будто под толщей воды.
- Эй... - попытался сказать он, но голоса не было.
Тени словно среагировали. Одна из них сместилась. Другая - наклонилась. Лес начал сжиматься.
И тогда тьма разорвалась.
Не вспышкой - появлением.
Между деревьями, там, где мгновение назад ничего не было, стоял он. Старец. Лицо скрыто капюшоном, фигура тонкая, почти хрупкая, но от него исходила странная тяжесть, будто воздух вокруг стал плотнее.
Он не смотрел на Якова.
Старец поднял руку и провел пальцами по воздуху - медленно, точно, как будто писал на невидимой поверхности. За движением пальцев тянулись линии света. Тонкие, бледные, они оставались висеть, переплетались, складывались в знаки, которых Яков не знал - и все же чувствовал, что когда-то уже видел их.
Тени отпрянули. Лес зашевелился, застонал, словно потревоженный зверь.
Свет усилился.
Он не ослеплял - он вытеснял тьму. Заполнял пространство, раздвигал деревья, стирал силуэты. Яков чувствовал, как этот свет проходит сквозь него, как холодная вода - не причиняя боли, но забирая что-то с собой.
Он хотел задать вопрос. Любой. Спросить, кто этот старик. Где он сам. Почему ему так страшно.
Но слова не приходили.
Свет стал всюду. Впереди. Сзади. Внутри.
Он уже не видел ни леса, ни фигур, ни самого незнакомца - только это ровное, тихое сияние, в котором не было ни верха, ни низа, ни времени.
И Яков понял, что сейчас должно произойти что-то важное.
Очень важное.
И...
ЦЕЛИТЕЛЬНИЦА
...и свет оборвался.
Яков резко вдохнул - и сразу же понял, что вдохнул слишком глубоко. Грудь отозвалась болью, тупой и тянущей, но уже не острой. Он застонал и попытался пошевелиться. Над ним было тепло. И первое, что он увидел, - была большая женская грудь. Близко, почти перед самым лицом, прикрытая простой тканью, натянутой так, что узел шнуровки уходил куда-то вниз, за пределы его зрения. Он моргнул. Потом еще раз. Картинка не исчезла.
- Не дергайся, - спокойно сказала женщина сверху. - А то снова зашивать придется.
Голос был низкий, мягкий, уверенный. Не раздраженный, не испуганный. Такой, каким говорят с больными и упрямыми одновременно. Яков сглотнул и осторожно перевел взгляд выше. Женщина склонилась над ним, держа в одной руке небольшую деревянную плошку, в другой - пучок размятых трав. Кудрявые темные волосы были собраны небрежно, несколько прядей выбились и падали на щеки. Лицо освещал теплый свет свечей, отчего кожа казалась мягкой, почти золотистой. Он понял, что пялится, и попытался отвернуться, но тело снова отозвалось болью.
- Жив, - констатировала она, бросив на него короткий взгляд. - И даже в сознании. Сказочно повезло тебе, незнакомец.
Она снова склонилась и осторожно нанесла мазь ему на грудь. Прикосновение было прохладным, но почти сразу сменилось теплом. Яков невольно выдохнул.
- Обычно после такого... - она хмыкнула, - долго не живут. А на тебе заживает, как на собаке. Кости, правда, еще поберечь надо. И голову.
Он медленно огляделся: комната была небольшой, но уютной. Деревянные стены, полки с сушеными травами, связки корней под потолком. Несколько свечей стояли на столе и у изголовья, их свет дрожал, отбрасывая тени. За маленьким окном - тьма. Ночь. Где-то далеко ухнула сова. Тепло исходило отовсюду: от одеяла, от воздуха, от самой комнаты.
- Где... - начал он и тут же закашлялся.
Женщина терпеливо подождала, пока он отдышится.
- В безопасности, - сказала она, как будто отвечая заранее. - В Бережище. Деревушка у озера. Лес тебя чуть не сожрал, тебя принесли утром ребята.
Она выпрямилась, поставила плошку на стол и вытерла руки о полотенце.
- Я - Мирена, - добавила она. - Знахарка. И, если честно, ты мне планы сегодняшние подбил. Но с тобой ковыряться было интереснее, чем с коровами.
