Вода под лодкой дрогнула.
Сначала едва заметно, как если бы по поверхности прошелся круг. Потом еще один. И вдруг из глубины, без всплеска и шума, поднялось щупальце. Толстое, темное, покрытое чем-то блестящим, как мокрый камень. За ним - второе. И третье. Они обвились вокруг лодки мгновенно, без спешки, но с ужасающей точностью. Дерево хрустнуло, треснуло, и лодка разломилась, словно была сделана из сухих веток.
Все произошло за одно короткое мгновение.
Вода снова сомкнулась, поглотив обломки. Озеро стало гладким, как прежде. Будто ничего не случилось.
Яков стоял на краю берега, не чувствуя ног, и понимал, что это было не предупреждение и не видение. Это было напоминание.
БЕСПОКОЙНАЯ НОЧЬ
Яков проснулся резко, будто его вытолкнули из глубокого сна. Сердце колотилось глухо и часто, рубаха липла к спине от холодного пота, а в груди все еще жило ощущение ледяной воды и ночного ветра, хлеставшего по лицу. Он помнил сон до странной, болезненной ясности: черную гладь озера, неподвижную деревню на другом берегу и лодку, исчезающую в одно мгновение, словно ее никогда и не было. Даже теперь ему казалось, что где-то совсем рядом скрипят ветви, и вода тяжело дышит у берега.
Он сел на край лежанки, прислушался. Дом спал. Эта тишина вдруг показалась Якову неправильной, слишком плотной, словно ночь нарочно затаилась. Мысль пришла сама собой, без рассуждений: нужно проверить ее.
Он поднялся осторожно, стараясь не потревожить ни половицы, ни собственные раны, которые все еще отзывались тянущей болью при резком движении. Дверь в ее комнату была прикрыта, но не заперта. Яков медленно толкнул ее и замер на пороге.
В комнате горела свеча. Пламя было ровным, спокойным, без дрожи, и от этого света лицо вдовы казалось почти безмятежным. Она спала, укрытая тонким полотном, с чуть приоткрытыми губами, словно собиралась что-то сказать, но так и не решилась. Волосы рассыпались по подушке темной волной, плечо было обнажено, и в мягком свете кожа казалась теплой, живой, совершенно не тронутой той тоской, что днем так часто проступала в ее взгляде.
Яков сделал шаг вперед и остановился рядом с кроватью. Он не собирался будить ее, даже не знал, зачем пришел, но теперь, глядя на мирный сон, чувствовал, как тревога медленно отступает. В груди разлилось что-то теплое и почти забытое, чувство защищенности, словно он ненадолго оказался в месте, где беды не имеют власти. Он смотрел на нее долго, позволяя дыханию выровняться, позволяя мыслям раствориться в этом тихом, живом мгновении.
Яков смотрел на нее долго, позволяя дыханию выровняться, а мыслям раствориться в этом тихом, живом мгновении. Это спокойствие стало его обманчивой основой. Тишина и покой ее лица стали действовать на него иначе, тревога, которая гнала его сюда, вдруг куда-то испарилась, оставив после себя пустоту, а в эту пустоту уже хлынуло другое - острое, телесное и запретное.
Он разглядывал ее черты не как человек, пришедший убедиться в ее безопасности, а как мужчина, внезапно ослепленный близостью женского тела. Каштановые волосы, раскиданные по льняной наволочке, казались теперь не просто волосами, а темным шелком, в который хотелось погрузить лицо. Ресницы, отбросившие на щеки длинные тени в свете свечи, делали ее уязвимой и невероятно прекрасной. Плавная линия скулы, чуть приоткрытые губы, которые на свету блестели влагой сна, - все это складывалось в картину такой тихой, доверчивой красоты, что у него перехватило дыхание.
Ощущение зародилось внизу живота - теплый, настойчивый толчок, который он сначала попытался игнорировать. Но кровь уже устремилась, наполняя, заявляя о себе с упрямой, животной определенностью. Он почувствовал, как член, сначала лишь наполняясь, стал подниматься, туго натягивая ткань штанов. Разум кричал, что это неправильно, мерзко, что она спит, что она доверила ему кров и покой. Но тело, оголодавшее по простой, грубой близости, после ночи с Вераной, после долгих дней боли и страха, будто взбунтовалось. Оно помнило тепло другой женщины и требовало его здесь и сейчас. Внутренняя борьба была короткой и проигранной. Мысль о том, что она просто не узнает, что это лишь мгновение слабости, что это не причинит ей вреда, опередила всякое нравственное суждение.
- Лиара, - тихо, почти беззвучно, выдохнул он, проверяя глубину ее сна.
Повторил чуть громче: - Лиара...
Ответом было лишь ровное, глубокое дыхание. Свеча чуть дрогнула, отбрасывая на стену увеличенную, пляшущую тень его склоненной фигуры. Решение, грязное и сладостное, созрело в нем окончательно. Рука, почти сама собой, потянулась к ее голове. Он коснулся волос - они были на удивление мягкими и прохладными. Провел пальцами по пряди, лежавшей на щеке, потом осторожно, кончиками, проследовал по линии ее губ. Она не шелохнулась.
Этого прикосновения хватило, чтобы волна возбуждения накатила с новой силой. Его рука дрогнула. Опустившись на одно колено у самой кровати, он ухватил край одеяла - грубое домотканое полотно - и стал приподнимать его, сантиметр за сантиметром, затаив дыхание.
Одеяло скользнуло вниз, открывая сначала ключицы, затем плавный изгиб плеча, и... больше ничего. Никакой ночной рубашки. Только кожа, освещенная неровным светом свечи. Она спала полностью обнаженной.
Мысль ударила, как ток: неужели ждала? Но нет, ее поза была естественной, не для кого-то, а для себя. Она просто спала так, как привыкла, в своем собственном доме, на своей кровати, не надеясь на вторжение. Эта естественность, это абсолютное неведение сделали ее еще более желанной и в то же время - в какой-то запоздалой, уже тонущей части сознания - еще более беззащитной.
Взгляд прилип к ее груди. Не пышной и тяжелой, как у Вераны, а изящной, среднего размера, с аккуратными, маленькими и уже твердыми от ночной прохлады сосками нежно-розового цвета. Грудь мягко лежала на грудной клетке, слегка приплюснутая положением на боку, и каждый неглубокий вдох заставлял ее чуть колыхаться.
Яков не выдержал. Разум отключился, остался только жгучий, концентрированный животный порыв. Он склонился ниже, и его левая рука, грубая, в шрамах и заживающих ссадинах, потянулась к ней. Кончики пальцев коснулись сначала боковой, нежной части груди, чуть ниже подмышки. Кожа была бархатистой и теплой от сна. Потом вся его ладонь накрыла мягкую выпуклость, осторожно сжала, большой палец провел по соску. Он почувствовал, как бугорок мгновенно отозвался, стал твердой горошиной под его прикосновением. В голове зазвенело.
Правой рукой он, не отрывая взгляда от ее груди и лица, торопливо расстегнул свой пояс, натянул ткань штанов и освободил свой напряженный, пульсирующий член. Он обхватил его, начав ритмичные, жадные движения. Все его существо разрывалось. Стыд и похоть вели яростную, бессловесную войну. Одна часть его наблюдала за собой со стороны с отвращением: он стал тем, кого боится каждая одинокая женщина, - ночным вором, насильником ее покоя. Другая часть, оглушенная гормональным вихрем, оправдывала: она не проснется, она не узнает, это быстро, это лишь снятие напряжения, потребность, в которой нет его вины. Он наклонился еще ниже, вдыхая ее запах - сонный, теплый, с легкой ноткой мыла и трав, - и это окончательно свело его с ума. Его движения рукой стали быстрее, грубее. Взгляд перескакивал с ее лица, все еще безмятежного, на грудь, которую он мял своей рабочей ладонью. Он был на грани, тело сжалось в тугой, дрожащий узел готовности, дыхание стало хриплым, рвущимся, но...
Крик разорвал тишину внезапно и жестоко.
Она вскрикнула, не открывая глаз, и сразу же задвигалась, словно пыталась вырваться из чьих-то невидимых рук. Полотно сбилось, руки метнулись по постели, пальцы сжались в судорожном движении. Из ее горла вырывались обрывки слов, спутанные, хриплые, и Яков не мог разобрать ни одного. Он отшатнулся, сердце снова ухнуло вниз, а разум на мгновение ослеп от страха, что он стал свидетелем чего-то, к чему не должен был прикасаться.
Он сделал шаг к ней, потом остановился. Будить ее, хватать за плечи, звать по имени - все это вдруг показалось неправильным, почти опасным. Она продолжала метаться еще несколько мгновений, а затем постепенно стихла, дыхание снова стало ровным, лицо разгладилось, будто кошмар ушел, не оставив следа.
Яков постоял еще немного, чувствуя, как дрожь медленно отпускает его тело. Затем так же тихо, как пришел, он отступил назад, закрыл дверь и вернулся в свою комнату.
Сон больше не приходил. Он лежал, глядя в темноту, слушая, как дом понемногу наполняется предрассветными звуками, и знал, что эта ночь что-то изменила. Что тревога, поселившаяся в нем, уже не уйдет так просто, и что озеро, скрытое за туманами, тянет к себе не только рыбу и лодки, но и чужие сны.
С первыми лучами солнца Яков уже не спал. Ночь выжала из него все силы, но сон так и не вернулся, и потому рассвет он встретил настороженно, будто ожидал от него не облегчения, а ответа. Когда свет начал проникать в комнату, он поднялся, привел себя в порядок и вышел в гостиную.
Лиара была уже на ногах. Она стояла у очага, в простой домашней одежде, с собранными волосами, и помешивала что-то в чугунке. Запах был теплый, густой, настоящий утренний запах дома. Увидев Якова, она обернулась и улыбнулась, без неловкости, без напряжения, словно ночь между ними не оставила следа.
- Ты рано, - сказала она. - Я думала, после вчерашнего труда будешь спать дольше.
