В конце мая, после окончания занятий в школе, мы с Оксаной — или Ксю, как я её называла — уезжали из Москвы на свои дачи. Конечно, мы всегда оставались на связи, регулярно созваниваясь и по телефону, и в мессенджерах по видеосвязи. Иногда наши беседы переходили в интим, и тогда мы совместно мастурбировали, наслаждаясь видом друг дружки, кончая всегда бурно при этом.
Ксюха раз за разом звала меня к себе, и однажды я решилась, благо, дачные посёлки наши связывало одно и то же направление железной дороги, и добраться к ней не было большой проблемой. И вот я уже сидела в электричке и смотрела в окно, за которым мелькали чьи-то дачные домики, поля и перелески. В вагоне пахло новенькими дерматиновыми сиденьями и кондиционированным воздухом. По соседству со мной щебетала без умолку стайка подростков — мальчишек и девчонок немного младше меня. Из их щебета я поняла, что они тоже едут к друзьям на уик-энд, но куда-то дальше, под Можайск.
Оксана встретила меня на платформе, с сияющими голубыми глазами, загорелая, в откровенном топе, потёртых джинсовых шортах и шлёпках на босу ногу. Её шортики были так коротки, что её аккуратная попка слегка вывалилась с обеих сторон, и белые, не окрашенные загаром ягодички привлекали внимание всех вокруг. Обняла так, что у меня чуть не затрещали рёбра.
— Пошли, Насть, я тебя уже заждалась!
Дорога к её посёлку шла через небольшой лесок тропкой, утоптанной многими поколениями дачников. Воздух густел с каждым шагом, пахло хвоей, земляникой и нагретой корой. Небо, ещё недавно бездонно-голубое, начало затягиваться сизой, тяжёлой пеленой.
— Кажется, дождик будет, — сказала я, задрав голову.
— Летний, грибной, пройдёт быстро, — отмахнулась Ксю, но сама прибавила шагу.
И он начался. Сперва редкие, тяжёлые капли, шлёпающие по листьям. Потом — густая, плотная стена воды, которая с шумом обрушилась на лес. Мы вскрикнули и бросились бежать, промокнув за секунды до нитки. Тропа под нашими ногами превратилась в скользкий ручей.
— Сюда! Бежим! — закричала Ксюха, сворачивая в сторону, к заросшей молодыми ёлочками поляне, — Он где-то тут!
И я его увидела. Старый овин, немного покосившийся, с почерневшей от времени кое-где крышей, темнел среди молодой хвойной поросли. Казалось, он вырос тут из земли, как огромный гриб-дождевик. Дверь, а вернее, то, что от неё осталось, висела на одной верхней петле. Мы влетели внутрь, смеясь и отряхивая с себя потоки дождевой воды.
После шума ливня здесь оказалось на удивление тихо и тепло. И запах. Сладкий, пыльный, бесконечно глубокий запах старого сена. Он висел в полумраке густым, тёплым облаком. Через щели в стенах и крыше пробивались косые лучи тусклого света, в которых танцевали мириады пылинок. Под ногами мягко шуршала скошенная сухая трава, целый стог её был навален в глубине, образуя гигантское, высокое и зыбкое ложе.
— Ух ты, — выдохнула я, оглядываясь. — Как в прошлом веке.
— Этот овин ещё мой дед помнил, — сказала Ксю, взобравшись и усаживаясь на большой куче сена. Перед этим она скинула шлёпки и осталась босой. — Говорил, здесь всегда снопы сушили. А потом забросили. Чудо, что не разобрали на дрова.
Я сняла с ног мокрые вдрызг кроссовки и залезла к подруге. Мы устроились поудобнее, зарывшись ногами в сухое, душистое сено. Снаружи бушевал ливень, барабаня по остаткам кровли непереставаемыми потоками воды, журчал по стенам. А внутри было сухо, тихо и безопасно. Мы сидели плечом к плечу, слушали эту летнюю симфонию, и я чувствовала, как из меня уходят и вся будничная суета, и та напряжённая пружина, что сидела во мне всю дорогу. Здесь было другое время. Медленное, пахнущее дождём, прелым сеном и...
...и Оксанкиным телом.
Ксюша достала из промокшего кармана шоколадку, такую же мокрую и немного помятую. Мы разломили её пополам. Молочный шоколад таял во рту, странно сочетаясь с терпким вкусом сенной пыли на губах.
— Помнишь, в позапрошлом году пионерском лагере мы тоже от дождя спрятались? — негромко спросила она.
— Помню, — так же негромко произнесла в ответ я.
— А помнишь, что мы там делали? — Задавая этот вопрос, девушка повернула лицо в мою сторону, и я почувствовала её мягкое и нежное дыхание, приправленное шоколадным вкусом.
Я лишь кивнула в ответ. Мне не хотелось ничего говорить; хотелось, чтобы Ксю сама продолжала свои речи, хотелось, чтобы меня всё также обволакивала беззаботная и чарующая пелена ливня снаружи, сенной пыли внутри и шоколадного дыхания моей подруги.
***
Я помнила, конечно, помнила тот случай в пионерлагере. Тогда тоже пошёл дождь — такой же сильный, такой же резкий. Он застал нас вечером, незадолго до отбоя, по пути в лагерь от ближайшего озерца, куда мы тайком от всех убегали купаться. Мы вынужденно спрятались в незнакомом для нас бревенчатом домишке, одиноко стоящем среди соснового леса. Сколоченная из горбылей, грубая массивная дверь не была заперта, и мы, ничуть не боясь, ввалились внутрь, прячась от распоясавшейся вконец стихии.
В домике нас совсем не смутили ни горячий алюминиевый чайник, стоящий на столе на специальной решетчатой подставке, ни общая обжитость помещения. Промокшую одежду мы, смеясь, стянули с себя, и, оставшись в одних трусиках, развесили вдоль глухой стены на верёвке. Потом заварили чай из стоящей возле чайника коробки, пили его, сначала согреваясь, а минутами позже — млея от расходящегося по нашим телам тепла.
Мы совсем не думали о времени, полагая, что оно есть у нас в запасе. Насладившись горячим чаем, мы, по-прежнему в одних трусиках, завалились на узкую кровать, сколоченную из досок вдоль стены с нешироким оконцем. Поверх досок на ней лежал приличный кусок мягкой, белой овчины, от которой пахло куревом и чем-то пряным. Некоторое время мы просто лежали в обнимку, наслаждаясь теплом домика и спартанским уютом, и первой, как это обычно у нас случалось, завелась Ксюша. Плотнее прижавшись ко мне своим телом, она начала целовать мои голову и лицо: макушка, шея, уши и лоб — всё вдруг покрылось её поцелуями. Я ощутила своей кожей, как встали и сделались твёрдыми её соски, а несколькими секундами позже, когда мои губы приняли Ксюшины поцелуи и ответили на них, я почувствовала, как Ксюшина рука проникает между моих бёдер под трусики, в самый низ моего лобка. Совершенно очарованная всем этим, я покорно приподняла одну ножку, слегка согнув её в колене, и пропустила руку подруги к своей потёкшей пиздёнке. И, едва только пальчик Оксаны проник под большие губки и заиграл моим возбуждённым клитором, моё тело пронзила сильнейшая дрожь, и волна мощного оргазма прокатилась по моему телу.
Пальчик Оксаны внезапно оторвался от моего клитора и медленно вполз во влагалище, насквозь мокрое от моих соков. Я извивалась, купаясь в наслаждении, и мои громкие стоны и выкрики, казалось, были слышны далеко вокруг. Я не понимала, кто я, где нахожусь. Для меня весь мир вокруг перестал существовать. Была лишь моя подруга Ксюха, трахающая мою пиздёнку своим пальцем, и я, то в мольбах, а то в приказаниях выкрикивающая в пустоту высшей нирваны:
— Да! Да!!! Да-а-а!!! Еби меня! Еби! Еби!!! Блядь, как же хорошо! Хо-ро-шо!!! Сука, еби! Еби меня, блядь!!!
И в тот момент, когда очередные горячие Ксюшины поцелуи покрыли мою разгорячённую сексом грудь, а я вновь улетела на Небеса верхом на очередной волне наслаждения, дверь в домик открылась, и грозный женский голос резко опустил меня на грешную Землю:
— Эт-та што такое?! Эт-та што за разврат?!
Что было дальше, ни словами описать, ни кистью не раскрасить. Мы обе, как по команде, сорвались с ложа и, сталкиваясь голыми телами, хватая на бегу свои непросохшие толком вещи и обувь, бросились наутёк. В одних трусиках, со шмотками в руках, мы бежали в сторону лагеря, а нам вслед неслось:
— Проститутки! Пиздализки! Бляди малолетние!!! Устроили мне тут...
Лишь спустя пару минут бега, когда женский голос остался далеко позади, мы остановились, посмотрели друг на дружку и... рассмеялись.
В лагерь мы вернулись на пару минут до отбоя, усталые, но счастливые...
***
— Насть... — её голос сделался хриплым и слегка гортанным, а моё имя на её губах прозвучало как заклинание. Вопросительное заклинание.
Мой ответ потерялся где-то в горле. Я только протянула руку и коснулась насквозь мокрого от дождя топа под бугорками её прекрасной груди. Оксана резко вдохнула, живот под моей ладонью напрягся.
— Ты вся мокрая, — пробормотала я глупо, и сама задышала чаще.
— Ты тоже. Давай... давай снимем.
Это уже не было вопросом. Её пальцы, дрожа чуть заметно, потянули куда-то вверх нижний край моей футболки. Я подняла руки, и воздух коснулся моей влажной от промокшей ткани кожи. Её взгляд, томный и горячий, скользнул по мне — от волос до пупка — заставив моё тело покрыться мурашками.
— Боже, Насть... Как же ты... красива!— она выдохнула, поцеловала меня в губы — как будто робко, как будто спрашивая, её руки обхватили мою талию, большие пальцы прошлись по нижним рёбрам. Я вскрикнула — коротко, резко, от неожиданности и щекотного жара, который разлился от её прикосновений.
Потом уже не было времени на робость. Её губы нашли мои, но теперь это был не вопросительный поцелуй, а властный, жадный. Я отвечала с такой же силой, кусая её нижнюю губу, слыша, как она стонет прямо мне в рот — низко, грудью.
— Ксю... — я задыхалась между поцелуями, мои руки рвали застёжку на её шортах. — Дай я... дай мне...
— Да, — простонала она в ответ, помогая мне стянуть с себя шортики вместе с трусиками, приподняв бёдра. Но трусики не поддались моим рукам, оставшись на месте.
