Мы лежали на спинах, плечом к плечу, дыша навстречу приглушённому стуку дождя по крыше. Волна внутри меня отступила, оставив после себя приятную, томную тяжесть в каждой мышце и сладкую пустоту в голове. Моя рука лежала на её голой груди, чувствуя под пальцами ритмичные вдохи и выдохи, подъёмы и опускания. Воздух вокруг пах нами обеими, сеном и чем-то новым, острым и диким.
— Боже, — выдохнула Ксюха, и в её голосе слышалась смесь из хриплого смеха и изумления. — Вот этого я... не ожидала.
— Я тоже, — честно призналась я, поворачивая голову к ней. Её профиль в полумраке казался высеченным из какого-то тёплого камня. — Но это было просто супер...
— И не говори, — она перебила, накрыв мою руку на своей груди ладонью. — А то слова всё испортят.
Какое-то время мы молчали, слушая, как капли дождя барабанят по жестяной старой крыше. Было хорошо. Спокойно. Так спокойно, что мир начал медленно возвращаться: скрип старых досок, шорох сена под нами, далёкий гул электрички, шелест мокрой листвы за стенами овина.
— Знаешь, — начала Ксюша задумчиво, глядя в потолок, усеянный паутиной, как звёздами. — А у соседей, у тех, у кого баня... там сын. Пашка.
Моё расслабленное тело едва заметно напряглось. Я не сказала ничего, просто позволила ей говорить.
— Он в универе своём учится, приезжает на выходные. Высокий такой... плечистый. Руки у него... сильные... ну, знаешь, от турника, — она развела руки в стороны, и её локоть мягко толкнул меня в бок.
Во рту появился странный привкус — медный, кислый, как от батарейки. Всего минуту назад её губы были на моей коже, а её пальцы трахали меня... А сейчас она говорит о чьих-то руках от турника.
— И что? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, просто из вежливого любопытства.
— Да ничего. Нравится он мне. Раньше просто нравился, а сейчас... — она повернулась на бок, облокотившись на локоть. Её распущенные волосы щекотали мне плечо. В её глазах горел знакомый, озорной, но теперь откровенно похотливый огонёк. — Сейчас, после всего этого... мне аж интересно стало. Представляешь?
Я представила. Некоего высокого, плечистого Пашку. И Ксюшу перед ним. Обнимающимися. Я резко села, отодвинувшись на пару дюймов. Сено кололо мою голую спину.
— Интересно что? — голос всё же выдал меня, прозвучав чуть выше обычного.
— Ну... — она прикрыла глаза, губы её растянулись в счастливой, мечтательной улыбке. — Ну, это... сделать ему минет. Вот так вот, на даче, вечером, когда все разойдутся. Или даже не на даче. В лесу. Чтобы он стоял, прислонившись к сосне, а я... — она открыла глаза и посмотрела на меня, и в её взгляде было не столько смущение, сколько азарт, желание поделиться самой пикантной фантазией. — Я же никогда не была с мальчиком, не делала этого. Ни разу. А тебе... с тобой сейчас... я как будто поняла, как это может быть. Что я могу. Что я хочу.
Её слова висели в воздухе, терпкие, густые и неловкие. Только что мы были одним целым, вселенной для двоих. А теперь она мысленно была там, с каким-то Пашкой, у какой-то сосны, а я сидела здесь, на колючем сене, чувствуя себя странно опустошённой и... использованной? Нет, не так. Сбитой с толку.
— И о чём ты с ним говорить будешь? Ну, после? — спросила я, глядя на свои голые колени.
— О чём? — Ксюша фыркнула. — Да ни о чём. Это ж не про разговоры, Насть. Это про секс... про кайф, что ли. Или про полную власть над тобой. Прикинь, тебя мальчик в рот трахает... Не знаю. Хочу попробовать. Пока лето, каникулы.
Она говорила так легко, как будто обсуждала, какую ягоду собрать для пирога. А у меня внутри всё сжималось. Я чувствовала её тепло рядом, ещё свежие следы её зубов на своём плече, и не могла соединить это с образами, которые она сейчас рисовала.
— А мы? — сорвалось у меня, тише, чем шум дождя.
Она посмотрела на меня, и её взгляд стал мягче, но всё таким же упрямым.
— Мы — это мы. Это другое. Это тайна. Самая лучшая, — она потянулась и погладила меня по волосам, почти по-матерински. — Ты же не ревнуешь?
«Ревную», — хотелось сказать. Но это слово было слишком большим, слишком серьёзным для этого старого овина, для нашего «другого», которое длилось здесь всего лишь один дождь.
— Не знаю, — ответила я честно. — Просто странно. Сейчас было так... а ты уже о Пашке.
— Это не «уже», — она рассмеялась, лёгкая, беззаботная. — Это «в том числе». Во мне открылась дверца, подружка. И теперь из неё всякое лезет. Не пугайся.
Она встала, потянулась, и её тело, освещённое серым светом, было прекрасным и чужим одновременно.
— Дождь вроде стихает. Пойдём к нам домой, будем чай пить. Я замёрзла уже.
— Да, — кивнула я, собирая свою мокрую от дождя одежду. — Пойдём.
Я натягивала футболку на тело, всё ещё пахнущее сеном и Оксаной, и думала о том, как одна и та же дверца может вести и в жаркую, душевную комнату тайны, и на свежий, простой воздух лёгких, ни к чему не обязывающих желаний. И не знала, где мне теперь находиться.
Я искоса посмотрела на подругу. Ксюша смотрела на меня. Её взгляд теперь был не изучающим, а выжигающим. Я повернулась к ней всем телом, протянула к ней руку и сжала её пальцы не для ласки, а с силой. Я плохо контролировала себя, и меня понесло.
— И как, — моё шипение было низким, как скрежет по ржавчине, — ты это себе, блядь, представляешь? Встанешь перед ним на колени, рот разинешь и будешь ждать, когда он тебе всё лицо этой своей спермой зальёт?
Она аж подпрыгнула на месте, но не от шока — от вспышки такой дикой, что у меня дыхание перехватило. Глаза её стали узкими щёлочками.
— А чем не идея? — она дёрнула руку, вырвалась, толкнула и вдавила меня в сено всем весом, пригвоздив руками мои запястья. — Ты ж сама только что предложила. Значит, картинка тебя заводит. Ведь заводит же?
— Меня заводит, как ты тут ебёшь мне мозги про какого-то левого хуя, вместо того чтобы... — я не договорила, рванулась в сторону, высвободила руку и вцепилась ей в волосы, таща её лицо к своему так, что хрустнула Ксюхина шея.
— Вместо того чтобы ЧЕГО? — она вырвалась, её дыхание било в меня горячим, тугим воздухом. Её бедро врезалось между моих ног с такой силой, что я взвыла. Не от удовольствия, нет. От ярости, которая тут же стала влагой у меня между ног. — Вместо того чтобы просто с тобой ебаться? Так давай, выеби меня, раз такая недовольная! Докажи, что твоя пизда лучше, чем мой выдуманный хуй!
Слова висели в воздухе, похабные и густые. Они сорвали с нас последние тормоза. Ксюха дико оскалилась, и в этом оскале не было улыбки — был вызов.
— О, ёбаная, ревнивая сучка! — прохрипела она, целуя меня — вернее, вгрызаясь в губы, в шею, в ключицу. — Хочешь, чтобы я только твой хуй сосала? Но у тебя нет хуя, блядь ебучая!
Её рука рванула мою футболку, её пальцы впились в моё тело не для ласки, а для захвата, для владения. Я выгнулась, впиваясь ногтями ей в спину так, что остались красные от выступившей крови полосы.
— Зато у меня есть ты! — с рыком я перевернула нас, теперь придавив её всем своим телом, чувствуя, как сено вокруг нас взрывается золотой пылью. — И сегодня ты вся моя, поняла, сука? Забудешь своего Пашку. Забудешь, как его зовут, когда я выебу тебя так, что ты охуеешь.
Я не узнавала свой голос. Он был сиплым, гнусным, налитым злостью и пьянящим желанием. Каждое матерное слово было и плевком, и плетью. Оксана выла подо мной, но не от боли, а потому что её тело отвечало той же, что и моё, дикой готовностью.
— Давай же, блядина, покажи класс! — выкрикнула она, её руки метнулись в низ моего живота, палец резко, до боли, вошёл в мою мокрую пиздёнку. — Ага, охуенно! Уже потекла! Мечтала об этом, шлюха? Мечтала, чтобы я тебя оттрахала, как он меня отъебёт?
Я не могла выговорить ни слова, только хрипела, насаживаясь влагалищем на её палец, моя задница работала в похабном, грубом ритме. Я приникла к её уху, губы обжигали кожу.
— Я буду смотреть, как ты у него сосёшь, — выдохнула я, и сама мысль обожгла изнутри, как спирт. — Буду держать тебя за ёбаную голову и направлять. А потом заставлю его лизать твою пизду, пока ты не обоссышься от кайфа. Поняла? Ты теперь наша. Наша общая ёбаная шлюха.
Она взревела — длинно, громко, срывающимся на визг голосом, когда мои пальцы вошли в её пизду, двигаясь быстрее, жёстче, безжалостнее. Мы сыпали матом, как градом, грязные слова липли к потной коже, становились частью этой ебли. Сейчас мы не любили друг дружку. Мы ебали каждая другую — яростно, с ненавистью и восторгом, стирая всё, что было до этого. Каждое «блядь», каждый шлепок по заднице, каждый укус в губу строили эту новую, уродливую и безумно желанную связь.
Когда её накрыло сатанинским по силе оргазмом, она не застонала. Она прокричала в моё плечо целую тираду, сплошной матерный поток, вцепившись мне в волосы так, что у меня в глазах потемнело от боли и наслаждения. А когда кончила я, то просто уткнулась лицом в её мокрую от пота шею, и из горла вырвался не стон, а хриплое, сдавленное: «Ёб твою мать...», что было и благодарностью, и проклятием, и констатацией факта.
Мы лежали, размазанные, раздавленные. Воздух был наполнен спёртостью, сеном и чем-то кислым — послевкусием наших тел и слов. Снаружи дождь шумел, пытаясь помыть мир. Но он не мог смыть то, что здесь, в этом старом овине, только что случилось. Мы не разговаривали. Просто слушали, как наши сердца колотятся в такт этому грязному, животному ритму, который задали наши собственные насытившиеся друг другом тела и непотребные рты.
