Глава 5. 15 секунд.
Тишина.
Она навалилась тяжело, как влажная ткань, пропитанная страхом. Том лежал на матрасе, всхлипывая, потирая место укола. Эмили подползла к нему и снова обняла. Они сели и прижались друг к другу. Том наконец позволил себе расслабиться. Он прижался лицом к груди матери, впился пальцами в её плечи, цепляясь за единственное, что ещё осталось от мира, и прошептал, почти беззвучно, с дрожью в голосе, которую невозможно было скрыть:
— Мам… больно…
Эмили обняла его крепче, прижала к себе так, как будто могла передать ему своё тепло, свою силу, и забрать взамен его боль. Она гладила его волосы, целовала в лоб, в висок, шептала слова, в которые не верила сама, но должна была сказать, потому что он — её сын, и единственное ради чего она все ещё могла думать, все ещё могла бороться.
— Всё будет хорошо, сынок… боль скоро пройдёт… мы сильные… мы выдержим… и нас найдут… обязательно найдут… мы же ехали к твоей тёте, моей сестре Клэр, помнишь? Она, наверное, уже бьёт тревогу — мы уже должны были приехать, а твой дядя Марк — он же лучший адвокат штата, у него связи в полиции, в ФБР, везде… он, наверное, уже поднял на ноги всех… уже ищут машину… уже проверяют камеры… уже едут сюда…
Она говорила быстро, не останавливаясь, как будто каждое слово — нить, которая ещё держит их над пропастью, и если замолчать — нить порвётся, и они упадут в бездну окончательно; в её голосе не было паники, только напряжённая, дрожащая надежда, искусственно поддерживаемая, как пламя в ветреную ночь.
Когда его дыхание чуть выровнялось, когда он перестал дрожать так сильно, когда его пальцы разжались, она отстранилась на сантиметр, посмотрела ему в глаза — зелёные, как её, и твёрдо сказала:
— Нам надо поесть.
— Я не буду… — прошептал он, не глядя на поднос, будто боялся, что еда — тоже ловушка, что в ней — яд, иллюзия спасения. — Я не буду есть то, что он принёс…
— Нам надо быть сильными, — сказала она, — нам надо выжить и дождаться помощи. А для этого — надо есть. Даже если противно. Даже если страшно.
Она потянулась к подносу. Еда на нём — простая, но приготовленная старательно. Рассыпчатый, пропаренный рис, слегка сливочный на запах. И гуляш из нежного мяса, томлёный с луком и морковью в густом, чуть сладковатом соусе. В ином мире этот запах вызвал бы аппетит.
Эмили взяла миску, аккуратно вложила ложку в его дрожащую руку. Потом взяла миску себе.
Она подала пример сыну. Она жевала и глотала механически, не чувствуя вкуса еды, почти давясь. Сочетание риса с мясом было идеальным, но её язык и нёбо словно онемели. Единственное, что она ощущала — тяжесть, как будто она глотала мелкие камешки, которые опускались в сжатый спазмом желудок. Вкус, какой бы он ни был — пропал в пустоте между ужасом и отчаянием.
Том последовал за ней. Его движения были робкими. Он зачерпнул ложку, поднес ко рту. Рис был рассыпчатым, мясо — мягким и ароматным. Но и он не почувствовал ничего. Ни соли, ни сладости соуса, ни жирности мяса. Еда была безвкусной, как пепел. Он глотал её, потому что так сказала мама. Потому что ложка была в его руке. Потому что надо было выполнить то немногое, что ещё оставалось под их контролем.
Они ели молча — не потому что не хотели говорить, а потому что любые слова теперь казались бессмысленными в этой бетонной гробнице.
Когда миски опустели, они по очереди выпили по стакану густого, слегка терпкого компота — ещё одна «любезность» от Виктора. Эмили собрала посуду и вымыла под струей холодной воды. Она мыла её долго и тщательно, сама не зная, зачем — может, это была глупая попытка восстановить хоть крупицу контроля, а может, просто механическая привычка многих лет, заставлявшая содержать дом в чистоте. Вымытые миски и стаканы звонко звякнули, когда она аккуратно расставила их на подносе, — звук был до жути бытовым и неуместным в этом месте.
Они сидели и молчали после еды. Холодный свет люминесцентных ламп резал глаза и отбрасывал резкие тени на бетонные стены. Эмили машинально гладила сына по спине, чувствуя под пальцами каждый позвонок, каждый мускул, сведённый в постоянном напряжении. Её взгляд блуждал по камере, упираясь в стены, в кран — и наконец упал на матрас. На его потертой поверхности лежал триммер.
Чёрный, пластиковый, неприметный. Простой бытовой прибор. Но сейчас он казался самым чудовищным предметом в этой комнате. Хуже шокера. Хуже ножа. Потому что в нём заключалась не боль, а еще более страшная пытка.
Слова Виктора вертелись у неё в голове, как раскалённые угли. "Если завтра увижу хоть один волосок на твоём теле — твой сыночек получит шокером по яйцам… такого крика и таких конвульсий ты никогда в жизни не видела." И дальше — приговор: "…получит шокером по яйцам столько раз, сколько волосков я насчитаю."
Каждый волосок. Каждый. Эмили почти физически почувствовала это — не на своей коже, а на коже сына. Она представила сухой щелчок, судорожный изгиб его худого тела, немой крик, вырывающийся из его перекошенного рта. Раз. Потом ещё раз. И ещё, ещё, ещё … у нее потемнело в глазах.
Эмили посмотрела на Тома. Он сидел, поджав колени, уставившись в одну точку. Её взгляд скользнул по его телу — по бледной коже, испещрённой красными следами от ударов шокера. Она вспомнила, как он дергался на полу, как выгибался дугой, как его горло рвало хриплыми, нечеловеческими воплями. Каждый раз это было похоже на маленькую смерть.
Это была не просто угроза. Это было точное описание мучений. Медленных. Бесконечных. Её сына не просто будут бить током. Его будут пытать до тех пор, пока от него останется просто один содрогающийся кусок мяса. Пока крики не сорвут ему голос, а кости сломаются от конвульсий. Виктор не убьёт его сразу. Он растянет это. Превратит в долгую, изощрённую агонию. И заставит её на это смотреть.
Желудок Эмили сжался. По спине побежала ледяная полоса пота. Она не просто боялась за него. Она видела это внутренним взором. Четко, как киноленту. Его дергающееся тело. Его перекошенное, залитое слюной и слезами лицо. И его взгляд, остекленевший от боли, но в последней, отчаянной искре сознания полный невыносимой мольбы — мольбы к ней, к маме, остановить то, что она остановить не в силах. Этот немой крик был бы страшнее любых слов.
И она поняла. Поняла с леденящей, беспощадной ясностью, против которой не было никакой защиты.
Ей придётся сделать это. Сейчас. Она должна попросить его. Сейчас. Сейчас же. Нельзя откладывать, нельзя надеяться на чудо, нельзя прятаться за "потом". Каждая минута промедления — это предательство. Это добровольное подписание приговора собственному ребёнку.
Откладывать было нельзя. Нельзя было надеяться, что Виктор передумает или забудет. Время шло и момент, когда он приложит этот чёрный пластиковый корпус к яичкам её сына и нажмет кнопку, неумолимо и неотвратимо приближался
Ей придётся лечь перед ним. Раскрыться. Показать ему всё то, что мать никогда не должна показывать сыну. И заставить его взять в руки этот чёртов триммер, поднести к её телу, к самым интимным, самым сокровенным местам… и сбрить. Сбрить все дочиста. Уничтожить последние остатки стыда и границ между ними. Это было чудовищно. Невыносимо.
Стыд поднялся в ней волной, горячей и тошнотворной. Он жёг изнутри, как кислота. Она чувствовала, как горит лицо, как сжимается горло. Ей хотелось вжаться в стену, исчезнуть, умереть — лишь бы не делать этого. Лишь бы не подвергать сына такому.
Но рядом сидел он. Её мальчик. Её сын. Её Том. И к нему был уже приставлен невидимый шокер. Оставалось лишь нажать на спуск. И она — своим бездействием, своей трусостью — становилась тем, кто нажимает.
Откладывать было нельзя. Прятать глаза — преступно. Сейчас или никогда. Выжить — или позволить сыну сгореть в агонии из-за её чертового стыда.
Эмили медленно, с трудом, как будто её суставы были заржавевшими, подняла голову. Она перевела взгляд с триммера на лицо сына. Её губы задрожали. Воздух, который она вдохнула, был тяжёлым, словно наполненным свинцовой пылью.
— Том… — её голос прозвучал хрипло, едва слышно, словно её горло было перетянуто колючей проволокой. Это было не слово. Это был стон. Стон перед прыжком в бездну.
Она сделала судорожный вздох.
— Том, — снова позвала она. Её голос уже не дрожал. В нём была та же пустота, что и в её взгляде. — Возьми триммер.
Том медленно, как во сне, поднял на неё глаза. В них не было понимания, только глухой, животный страх.
— Мама… — прошептал он, и это слово прозвучало как последняя молитва.
— Возьми его, — повторила она, и в её тоне появилась сталь, она должна, обязана, как мать дать сыну опору хотя бы в виде своей решимости, хотя внутри ее разрывало от отчаяния. — Сейчас же.
Её рука, всё ещё дрожа, схватила чёрный пластик и сунула его ему в ладонь. Его пальцы сжались вокруг него бессильно, как будто это была змея.
Она отодвинулась к центру матраса, её движения были выверенными, лишёнными всякой стыдливой нерешительности. Стыд был роскошью, которую они больше не могли себе позволить. Она легла на спину. Холодная, протертая ткань матраса мгновенно прилипла к её потной коже. Она зажмурилась на секунду, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а в ушах стоит звон. Потом открыла глаза и уставилась в серый бетон потолка.
— Ну, раздвинь же наконец свои чертовы ноги, — прошептала она сама себе, как приказ, и её тело послушалось. Колени согнулись, ступни упёрлись в матрас, и она развела бёдра в стороны. Воздух бункера, коснулся самой интимной части её тела — обнажённой, уязвимой, уже лишённой всякой тайны после сегодняшнего дня. Теперь ей предстояло пережить ещё большее унижение.
