Бункер. Часть 3
Глава 8. На грани.
Когда зашипела гидравлика и тяжёлая дверь бункера сдвинулась в сторону, открывая проход, Эмили лежала на спине, ноги широко расставлены, бёдра чуть приподняты, а Том — между ними, лицом к её лону, продолжал вылизывать: язык проходил по малым губам вверх к клитору, потом вниз к самому входу, высасывая последние остатки спермы и смазки. Он не остановился, услышав шаги — он должен был продолжать.
Виктор вошёл, неся поднос с ужином — две миски тушёного мяса с овощами, две чашки крепкого чая — и, увидев их, усмехнулся: не злобно, не язвительно, а с той удовлетворённой лёгкостью, с которой мастер смотрит на ученика, впервые безошибочно повторившего упражнение. Он поставил поднос на пол у решётки, аккуратно, не торопясь.
Том продолжал лизать.
— Как успехи? — спросил Виктор, голос ровный, почти дружелюбный.
Эмили не подняла головы. Не закрыла глаза. Она подавила жгучую волну стыда, поднявшуюся изнутри, и сказала, чётко, без пауз, без дрожи:
— Мы сделали десять раз.
Виктор кивнул. Улыбнулся — и в этой улыбке не было насмешки, только оценка:
— Молодцы. Так держать. Приятно видеть, как сын заботится о пизде своей матери.
Он сделал паузу. Голос стал твёрже, без улыбки, но и без злобы — просто требование:
— Но не расслабляйтесь.
Виктор открыл решетку в их камеру, вошел, посмотрел Эмили прямо в глаза — и в его взгляде не было вопроса. Был приказ:
— Давай-ка повтори правила. Они должны прямо от зубов отскакивать.
Она не колебалась. Не переспрашивала. Не сбивалась.
Голосом, лишённым интонации, как для записи в протоколе, начала повторять:
— Я не имею права закрываться. Пизда, соски — всегда видны, всегда доступны для Тома.
— Он следит за моим телом. Если появляется хоть один волосок — он немедленно удаляет его. Я не имею права сама. Только он.
— Он обязан следить за моей пиздой. Держать её чистой. Мокрой. Вылизывать после каждого полового акта.
— Как только у Тома встаёт член — у нас есть пятнадцать секунд, чтобы его член оказался в моей пизде.
— Пока его член стоит — он остаётся в моей пизде. Его можно вынимать только для смены позы.
— Мы обязаны ебаться минимум десять раз в день. Каждый день.
Она замолчала. Том всё ещё лизал.
Виктор кивнул — один раз, коротко.
— Отлично. И помни о наказании.
— Ну что ж, — сказал он, голос остался ровным, почти деловым, как у инструктора, завершающего тренировку, — поужинайте и спать. На завтра у вас уже есть план по ебле.
Он сделал паузу:
— Но не забывай — это минимальное число половых актов. Так что настоятельно рекомендую не злоупотреблять этим минимумом и ебаться нормально.
Он посмотрел на них — на Эмили, всё ещё лежащую с раскрытыми ногами, на Тома, прижатого к её пизде, с лицом, уже покрытым её смазкой, — и добавил, почти ласково, но с лёгкой угрозой:
— Твоя пизда и член твоего сына созданы друг для друга. Не забывайте об этом.
Потом развернулся, шагнул к выходу, не торопясь, как человек, который знает: они выполнят все чего бы им это не стоило. У самой двери он задержался, подошёл к железному шкафу, открыл его, вынул две новые, в целлофане, зубные щётки и маленький тюбик пасты и пластиковый стакан. Небрежным жестом он бросил их на матрас, рядом с ними.
— И помните, — усмехнулся он, уже поворачиваясь к выходу, — гигиена прежде всего.
Виктор вышел. Тяжёлая стальная дверь медленно закрылась, полностью отрезая их от внешнего мира — ни звука, ни света, ни воздуха извне. Только тишина, нарушаемая работой системы вентиляции. Только камеры. Только запах пота, спермы и еды с подноса.
Некоторое время они ещё лежали — Эмили на спине, ноги всё так же расставлены, пизда открыта, влажная, Том между её ног, лицо прижато к ее плоти. Его язык давно собрал последние капли, но не останавливался. Инстинктивно, жадно, он продолжал водить им по розовой, блестящей слизистой, раздвигая пальцами её малые губы, чтобы лучше видеть тёмно-розовое, слегка пульсирующее отверстие, которое только что сжималось вокруг его члена. Он смотрел в эту дырочку, в которую только что кончил, и жгучее, животное желание смешивалось со стыдом от осознания, что это вагина его матери. И самое страшное было не в желании, а в том, что эти два чувства — вожделение и стыд — уже не могли существовать отдельно.
— Нам надо поесть, — сказала Эмили, голос был тихим, но чётким, как будто возвращала его из другого мира.
Она осторожно поднялась, взяла миски с подноса, одну протянула Тому. Они сели рядом, бок о бок. Первый кусок мяса, попавший в рот Эмили, вызвал странный шок — она почувствовала вкус. Не пепельную пустоту, как вчера и сегодня утром, а насыщенный, глубокий вкус тушёной говядины, моркови и лука, с лёгкой нотой тимьяна. Она вдруг подумала, что их обычный с Томом ужин: паста с соусом из банки, курица-гриль из супермаркета не шли ни в какое сравнение с тем, как их кормил их тюремщик и мучитель. Глоток чая согрел ее изнутри. Она ела медленно. Вдруг пришло осознание: он не готовит их к смерти, которая положила бы конец их мучениям, он готовит их к долгому, методичному использованию, и он только начал. От этой мысли у Эмили похолодело внутри — не от страха скорой смерти, а от ужаса перед бесконечностью кошмара.
Когда они поели, она взяла миски, вымыла их, и поставила на поднос обратно под решётку — ровно, точно, как будто это могло повлиять на его отношение к ним.
Потом они сели рядом, прижавшись друг к другу, плечо к плечу, бедро к бедру. Эмили перебарывая стыд развела ноги в стороны так что бы сын мог видеть ее пизду.
Через минуту Том тихо спросил, глаза опущены, пальцы теребили край матраса:
— Мам… он сказал, что десять — это минимальное число… значит, нам надо больше?
— Да, — ответила она, не колеблясь. — Мы должны больше. Потому что он предупредил — нельзя злоупотреблять этим «минимумом». Если будем делать только десять… он может решить, что мы сопротивляемся. Что мы не годные.
Том помолчал. Его взгляд скользнул вниз — к её лону, к длинным малым губам, блестящим от влаги, к клитору, слегка набухшему.
— Значит… и сегодня нам надо ещё?
Эмили прижала его к себе — одной рукой обняла его за плечи, другой — медленно, почти невзначай — коснулась его члена. От ее прикосновения он сразу ожил. Она не стала дрочить сразу. Просто погладила — кончиками пальцев, от основания к головке, один раз, потом второй.
— Да, — сказала она, голос стал тише, но не слабее. — Мы должны делать столько, сколько сможем. Чтобы он видел, что мы подчиняемся ему, делаем то, что он приказывает.
Том не ответил. Только кивнул.
И через секунду, с той робкой прямотой, с которой задают вопрос, зная, что ответ будет болезненным, спросил:
— Мам… а почему за нами никто не приходит? Почему нас до сих пор не спасли?
Эмили замерла.
Не физически. Движение руки не прекратилось. Она продолжала дразнить его член, чувствуя, как он напрягается, как становится твёрдым, как головка набухает. Но внутри — пауза.
Сказать правду — значит сломать его, лишить надежды. Солгать - у него будут слишком большие ожидания и он сломается от разочарования.
Она решила — ограничиться полуправдой. Без упоминания своих сомнений в Марке — напыщенный, самовлюбленный карьерист, занятый только собой. Она не хотела, чтобы сын усомнился в последнем шансе.
— Потому что Виктор сделал всё, чтобы нас не искали, — сказала она. — Он подложил тела в нашу машину. Нашу одежду — ту, что он заставил нас снять. Полиция нашла нашу машину, наши вещи, смартфоны, часы. Они нашли обгоревшие тела — похожие на наши - и делает вывод: мы погибли.
Она сделала паузу.
— Но дядя Марк и тётя Клэр знают меня. Они не поверят в то, что я была пьяна. Особенно Клэр. Они потребует ДНК. Генетическую экспертизу. И когда поймут, что это не наши тела — тогда начнётся настоящий поиск. ФБР, полиция, все силы — будут прочёсывать каждый дом, каждый подвал.
Она сжала его член чуть сильнее, почувствовала, как он пульсирует в её руке, и добавила:
— А пока — мы должны выживать. Не раздражать его. Не провоцировать. Выполнять. Делать больше, чем требуется. Пока они не найдут след и не освободят нас.
Несмотря на разговор, несмотря на страх, несмотря на усталость — член Тома снова был готов.
Эмили легла на спину. Развела ноги в стороны. Том переступил через неё, встал на колени, направил член к входу — уже не осторожно, а уверенно, как делает человек, который знает свою роль — и сразу вошёл в неё.
Через несколько минут он, двигаясь в ней, тихо спросил:
— Мам, значит… нам надо это всё делать… и ждать, пока нас освободят?
Эмили обняла его крепче, прижала к себе, почувствовала, как его сердце бьётся в груди, и сжала пиздой его член, как будто говорила: ты здесь, ты мой, мы вместе.
— Да, солнышко, — прошептала она. — Мы обязаны выжить. И мы выживем. И дождёмся, когда нас освободят отсюда.
Они ебались — плавно, в отработанном ритме. И в этой самой предсказуемости Эмили почувствовала, как её тело начинает ей изменять. Она ощутила предательскую, влажную пульсацию глубоко внутри — признак просыпающегося возбуждения. Волна жгучего стыда тут же накрыла её с головой - это же член ее сына, но, парадоксальным образом, лишь разожгла этот внутренний огонь ещё сильнее. Её пизда судорожно сжимала член сына, по зову ее плоти, смазка обильно выделялась, и возбуждение только нарастало помимо ее воли.
