Глава 11. Осознание.
Эмили лежала, уставившись в бетонный потолок, где горели красные точки камер. Пустота. Апатия. Мысль о некрологе, о том, что их уже вычеркнули из жизни, превратили в удобную для всех ложь, высасывала из неё остатки воли, как насос. Её тело, разгорячённое недавним актом, теперь остывало, и холод проникал все глубже — в кости, в душу. Рядом неподвижно лежал Том, его дыхание было ровным, но в этом слышалось не спокойствие, а истощение, конец борьбы. В бункере воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным гулом вентиляции. В этой тишине не было покоя — только густое, тяжёлое опустошение. Усталость была не физической, а какой-то глубинной, душевной, апатия засасывала их как трясина, предлагая забыться, утонуть в этой немой пустоте.
Но глубоко внутри, копошилось что-то древнее, неподвластное логике отчаяния. Материнский инстинкт. Он не сдавался. Он бился в её груди тупым, настойчивым молотом: У тебя мало времени. Часы тикают. Он может вернуться с чем угодно. Ты обязана. Обязана защитить. Ты не имеешь права сдаваться, у тебя нет права на слабость.
Эмили зажмурилась, сделала глубокий, дрожащий вдох, и открыла глаза. Медленно приподнялась на локте и посмотрела на Тома. Том лежал рядом и смотрел в потолок — его глаза были пустыми, остекленевшими.
Она наклонилась и коснулась губами его шеи, потом её губы скользнули вниз, к ключице, потом к груди. Она задержалась у сосков. Она обхватила сначала один губами, слегка посасывая, пока он не набух и не затвердел от её ласк, потом второй. Потом она медленно спустилась ниже, она целовала его живот, чувствуя под губами напряжённые мышцы пресса, спускалась всё ниже, она покрыла поцелуями его лобок, потом ее губы коснулись основания его члена. Она поцеловала его, затем провела языком по всей длине снизу вверх, к головке. Затем её рука обхватила его член, и сжала его нежно, но уверенно, и начала медленно двигаться. Она наклонилась ниже. Сначала она просто коснулась головки кончиком языка — лёгкое, почти невесомое прикосновение. Том задышал глубже, его бёдра дёрнулись. Эмили повторила, нажимая сильнее, водя языком по кругу. Потом её губы сомкнулись вокруг головки и она стала сосать, создавая лёгкий вакуум. Эмили почувствовала, как под её языком плоть наливается кровью, становится плотнее, крупнее.
Она взяла член сына глубже. Её щёки втянулись. Она создала вакуум и начала двигать головой вверх-вниз, в такт движению своей же руки у его основания. Её движения стали ритмичными и глубокими. Она опускала голову, принимая почти всю его длину, а затем поднималась, оставляя во рту лишь головку, которую её язык ласкал круговыми, настойчивыми движениями.
Не выпуская его изо рта, она переступила через его голову. Теперь она оказалась над ним, её колени по бокам от его плеч, а её пизденка прямо над его лицом.
Ее пальцы нашли вздувшийся, чувствительный бугорок клитора. Она коснулась его, провела по нему — медленно, демонстративно. Она знала, что он видит. Она хотела, чтобы он видел.
И Том увидел. Его взгляд, до этого остекленевший, сфокусировался. Он увидел как мама быстрыми движениями указательного и среднего пальцы ласкает свой клитор, периодически ныряя пальцами во влагалище за новой порцией смазки.
Инстинкт сработал быстрее мысли. Его рука сама потянулась вверх. Он положил ладонь на её ягодицу упругую и округлую и погладил её. Эмили в ответ прогнула спину сильнее. Рука Тома скользнула с ягодицы вперёд, к промежности. Его пальцы коснулись внешних складок её вульвы, скользнули по ним, почувствовали скользкую, тёплую влагу. Он не стал ждать. Указательный палец легко, почти без сопротивления, вошёл внутрь её влагалища. Он ощутил там плотную, горячую, пульсирующую тесноту. Эмили громко застонала, и её рот заработал активнее.
Том ввёл второй палец, растягивая её. Она приняла его легко. Потом третий. Его рука работала внутри неё методично, в такт движениям её рта на его члене. Он чувствовал, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг его пальцев, как она становится всё более мокрой. И его собственное тело откликалось. Член в её рту стал оживать, наливаться тяжестью, увеличиваться. Он почувствовал знакомое напряжение у основания.
Тогда он вынул пальцы, поднял голову с матраса и жадно поцеловал её половые губы. Потом его язык начал свою работу — широкими, плоскими движениями он вылизывал её всю, от клитора до ануса , забираясь в каждую складку. Его член окончательно превратился в твёрдый, вертикальный стержень плоти. Эмили резко развернулась и с громким стоном опустилась на член сына. Она приподнялась и снова опустилась, задавая ритм — не быстрый, но мощный, глубокий, заставляющий его член выходить почти полностью и с силой входить обратно.
— Малыш, — хрипло выдохнула она, — ты вернулся.
Её руки упёрлись в его бёдра для опоры, спина выгнулась. Она делала свою работу. Материнскую работу. Эмили продолжила двигаться, её бёдра мерно и безостановочно поднимались и опускались. Она наклонилась ниже, и её тело прильнуло к сыну. Её твёрдые, набухшие соски упёрлись в его грудь.
Она взяла его голову, пальцы вцепились в виски, заставляя его смотреть прямо в её глаза.
— Малыш, слушай меня, — сказала она, её голос, низкий и хриплый от напряжения. — Что бы он ни сделал с нами дальше… Что бы ни заставлял делать нас… — она сильно сжала его член. — У нас есть одно. Самое главное. Мы — мама и сын. Ты вышел из меня, — её губы дрогнули, но голос не сломался. — И сейчас ты снова во мне. Это — навсегда. Мы всегда будем вместе. Потому что я никогда не отпущу тебя. И ты… ты всегда будешь частью меня.
И она снова начала двигаться — уже не отстранённо, а с какой-то новой, страшной силой, смешивающей в себе материнскую любовь, животную потребность и маниакальное желание закрепить эту чудовищную связь как единственную незыблемую истину в рушащемся мире.
Том лежал под ней, ощущая каждое движение её тела, каждое сокращение внутренних мышц, обнимавших его член. Его мир сузился до этого темпа, этого жара, этих глаз, прикованных к его глазам. Слова матери — «Мы всегда будем вместе» — отзывались в нём тяжёлым, тёплым эхом. Это была новая правда, страшная и единственная, и он цеплялся за неё, как утопающий за обломки разбитого корабля. Но ему не давал покоя один вопрос, который мучил его с того самого момента, когда она вдруг изменилась после прочтения газеты. И наконец он вырвался наружу, преодолев оцепенение.
— Мам… — его голос прозвучал хрипло и неуверенно, с той интонацией, с которой спрашивают о смертельном диагнозе. — Ты же говорила… что тётя Клэр и дядя Марк всё сделают. Что нас ищут. А потом… ты прочитала что-то и… сказала, что никто не придёт. — Он замолчал, глотая воздух, испуганный собственным вопросом. — Что… что было в той газете? Что ты прочитала?
Эмили не остановилась. Ритмичные движения её бёдер не прервались ни на секунду — это стало для неё таким же естественным и необходимым, как дыхание. Её взгляд не дрогнул. Он был холодным и ясным, хотя внутри она была готова разрыдаться. Но она не могла, не имела права разрыдаться сейчас, когда сын смотрел на неё, ища в ней опору. Она была единственной его защитой и слабость была непозволительной роскошью.
— Там был наш некролог с нашими фотографиями, — её голос был ровным, как если бы она сообщала прогноз погоды, но в нём проскальзывала нотки едва сдерживаемой истерики. — И объявление о похоронах. Завтра утром нас официально предадут земле.
Она резко опустилась на него всей тяжестью тела, так, что Том застонал, от интенсивности ощущений. Эмили продолжила, не сбавляя темпа.
— Твоя тётя Клэр сказала, что я «ушла слишком рано, но оставила после себя светлую память». Светлую, Том. Как лицемерно и цинично. А твой дядя Марк… — её губы искривились в гримасе, не имеющей ничего общего с улыбкой. — Он сказал, что наша гибель — это «суровый урок всем, кто садится за руль пьяными».
Она наклонилась ниже, и её губы почти коснулись его уха. Шёпот был громче крика.
— Они знали. Они оба прекрасно знали, что я не пью вообще, тем более за рулем. Никогда. Но эта ложь… им удобна. Им так спокойнее. Быстро, чисто, никаких вопросов. Никаких поисков. Не надо лишний раз поднимать свою задницу.
Эмили выпрямилась, её движения стали резче, почти яростными.
— Они нашли в машине «наши» останки. И теперь их хоронят. Знаешь, что это значит, малыш? Значит, дело закрыто. Официально, на бумаге, для всех — мы мертвы. Нас просто выкинули из этого мира, как мусор. Стерли.
Её пальцы впились в его плечи.
— Так что да. Никто не придёт. Потому что искать уже некого. Остались только мы. Ты… и я.
Том хотел заплакать, но слез не было — только спазм, сжимающий горло до боли. Его голос сорвался, и из его груди вырвался лишь сдавленный, надтреснутый звук, похожий на стон раненого зверя.
— Мам… — еле прошептал он. — Значит… мы умерли?
Её движение не прервалось. Ритм стал даже увереннее, будто её тело давало единственно возможный ответ на этот вопрос.
— Нет, — сказала Эмили твёрдо, и в её голосе не было ни капли утешения, только холодная, неумолимая констатация факта. — Мы не умерли. Умерли они. Там, наверху. Те, кто мог и должен был нас искать. Моя сестра Клэр, которую кроме следующей процедуры у косметолога и новой груди ничто не интересует. Твой дядя Марк — напыщенный самовлюблённый индюк, который даже в некролог умудрился вставить свои дешевые нравоучения. Лучший адвокат штата, заинтересованный лишь в репутации и деньгах. И вся полиция, которой лишь бы поставить галочку и побыстрее закрыть дело. Вот они — умерли.
