Он замер на секунду, наслаждаясь ощущением абсолютного владения, тотального заполнения её самого сокровенного пространства. Затем он медленно вытащил член почти полностью, оставив внутри лишь кончик головки, и так же медленно, с нарочитой демонстративностью, снова вогнал его на всю длину, доводя глухой стон в её горле до нового визгливого оттенка.
— Не отвлекайся, — прохрипел Виктор, не замедляя движения. — Соси член сына. Если выпустишь изо рта — Том получит шокером в шею.
Она задрожала. Губы сжались вокруг члена Тома сильнее. Начала двигать головой — вверх-вниз, медленно, старательно, понимая, что это было условием его выживания.
— А ты, — обратился Виктор к Тому, — продолжай лизать клитор мамочки. Ни на секунду не останавливайся.
Том закрыл глаза. Он облизывал клитор круговыми движениями, как делал перед этим. Он чувствовал, как её тело пульсирует — не только от его языка, но и от каждого толчка Виктора, который врывался в неё сзади, с силой, с глухим шлепком бедер о попу его мамы. Яички — тяжёлые, набухшие — били Тома по лицу. Том попытался отстраниться, выключиться. Но Виктор каким-то внутренним чутьём уловил это и сказал.
— Открой глаза, — приказал он. — Смотри и запоминай.
Этого уже было достаточно. Том повиновался. И увидел. Член. Огромный, непохожий на его собственный. Он был толстым, пугающе толстым — таким, что, казалось, физически не мог поместиться внутрь. Ствол был тёмно-розовым, с выраженной сеткой синеватых, набухших вен, которые пульсировали под кожей, как живые корни. Головка, уже коснувшаяся входа во влагалище его мамы, была багрово-лиловой, массивной и влажной. Каждый раз, когда Виктор двигался, этот член казался Тому живым, чудовищным существом, пульсирующим неистовой, звериной энергией.
Том видел момент входа. Сначала кончик головки, мокрый и блестящий, упёрся в растянутые, розовые губы мамы. Потом — Виктор двинул бёдрами вперёд. И этот толстый, тёмный член начал медленно, но неумолимо исчезать в ней. Том видел, как малые половые губы матери, ещё влажные от его языка и спермы, растягивались, обтягивая входящую плоть, становясь тонкой, блестящей плёнкой вокруг чужого ствола. Они казались такими тонкими по сравнению с этим монстром. Член входил с лёгким, влажным звуком, сантиметр за сантиметром и её телом принимало его, пока, наконец, огромные яйца Виктора не прижались к её промежности, а основание члена не скрылось внутри полностью. Из уголков её щели, по бокам от вошедшего ствола, выступили крошечные капли её смазки, смешанной с чем-то белым — его собственной спермой.
А потом — выход. Виктор оттягивался назад. Член начал появляться из неё. Теперь он был совсем другим — блестящим, покрытым густым слоем её влаги. Она полностью облепила его, сделав кожу глянцевой, проступающей сквозь смазку. Он выходил медленно, обнажая сначала свой толстый ствол, сочащийся её внутренней влагой, затем — растянутую, розовую дырочку матери, которая, казалось, не хотела отпускать захватчика, сжимая его. Малые губы, темно бордовые обхватывали член Виктора в поцелуе. И наконец, появлялась головка — теперь блестящая и мокрая, как будто полированная изнутри её телом.
И снова — вход. Толчок. Этот блестящий, покрытый её смазкой монстр снова погружался в неё, заставляя её тело вздрагивать, а из её горла вырывался приглушённый хриплый звук. Том продолжал лизать клитор мамы.
Том не мог оторвать глаз. Его собственный член, предательски набух еще сильнее во рту матери. Он ненавидел себя за это, но ничего не мог сделать, только стал сильнее и быстрее лизать клитор мамы.
Член Виктора двигался внутри неё, уже как разъярённый таран, выбивающий последние остатки воли и сопротивления. Ритм стал яростным, неистовым. Теперь это были не методичные толчки, а непрерывная, ярость. Звуки — шлепки кожи о кожу, хлюпанье растянутой плоти — слились в один животный гул, заполнивший бетонный зал.
Вдруг Виктор замер. Его тело окаменело в высшей точке напряжения. Мышцы спины и ягодиц вздулись каменными глыбами под кожей. Лицо, всегда спокойное, исказила гримаса глубокого, первобытного сосредоточения. Руки, впившиеся в бёдра Эмили, сжали плоть до боли.
— Это тебе, шлюха — его голос, всегда ровный, сорвался на низкий, звериный рык.
Том, застывший в ужасе, видел всё. Видел, как тело Виктора вздрагивает в серии мощных, пульсирующих толчков. Видел, как основание его члена, плотно прижатое к промежности матери, будто набухает ещё больше. И он почти мог представить, как горячая, густая струя бьют куда-то глубоко внутрь мамы.
Потом Виктор с глубоким, удовлетворённым выдохом расслабился. Его хватка на бёдрах Эмили ослабла. Он медленно, не спеша, вытащил свой член.
Густая, белая сперма Виктора, смешанная с её смазкой и, возможно, остатками его, Тома, спермы, вылилась из ее пизды прямо на лицо Тома, на верхнюю губу, нос, щеки, закрытые веки. Том боялся пошевелиться, зная, что Виктор смотрит на него, и если пошевелится — получит удар. Он продолжал механически лизать клитор матери, а сперма все еще вытекала из влагалища матери.
Виктор некоторое время наблюдал за ними. Потом наклонился к Тому, больно схватил его за волосы и ткнул лицом в пизду матери.
— Вылижи пизду мамы начисто, это теперь твоя обязанность, поддерживать пизду мамы чистой и готовой к ебле.
Том лежал, парализованный. Он не мог пошевелиться, не мог даже думать. Он просто хотел умереть.
Тогда Виктор обошел скамью и подошел к нему с другой стороны. Том почувствовал как контакты шокера, вдавились в его мошонку.
— Скажи сыну, чтобы он вылизал твою пизду, — обратился Виктор к Эмили, его голос был спокоен, как будто он диктовал список покупок. — Иначе поджарю его яйца прямо у тебя на глазах. А потом скормлю их тебе.
Она уже не могла сопротивляться. Остался только животный, примитивный инстинкт — подчиниться, чтобы остановить боль.
— Том... — прошептала она. — Пожалуйста... вылижи... вылижи меня... Сделай это... Сделай то, что он говорит... Прошу тебя...
Том медленно приподнял голову, высунул язык, дотронулся его кончиком до половых губ матери и стал лизать. Сначала движения были механическими, робкими — лишь бы не было боли. Язык скользил по холодной, липкой коже внутренней поверхности её бедра, собирая застывающие полосы спермы. Он пытался отрешиться. Вспомнить дом, школу, солнечный свет на асфальте, всё, что было до этой бетонной могилы. Но мозг отказывался выдавать картинки. Вместо них был только вкус и запах.
Это был густой, щелочной, тяжелый запах и привкус чужой спермы. Спермы Виктора. Он был резким и доминирующим. Том чувствовал его вязкую, тягучую текстуру. Но под ним, сквозь эту чуждую горечь, проступало другое — знакомое — сладковато-солёный, глубокий мускусный оттенок маминой смазки.
Этот коктейль из жидкостей был отвратителен. Он вызывал рвотный спазм где-то глубоко в горле. Том глотал слюну, пытаясь смыть его, но вкус лишь распространялся, въедался.
Однако тело жило своей жизнью. С каждой минутой его движения, поначалу робкие и вымученные, становились... увереннее. Не осознанно. Инстинктивно.
Вместо быстрых, стыдливых движений по коже, язык начал скользить целенаправленно. Он нащупал складку, где бедро переходило в промежность — тёплую, нежную. Провел по ней кончиком языка. Потом поднялся выше, к самому источнику тепла и влаги.
Здесь, у самого входа, смесь жидкостей была гуще, горячее. Его язык, как будто против его воли, раздвинул мамины набухшие, половые губы. Проник чуть глубже, чем требовалось для «очистки». Ощутил горячую, бархатистую внутренность, всё ещё пульсирующую, всё ещё выделяющую соки. Вкус здесь был концентрированным. Горечь спермы Виктора смешивалась со сладковатым привкусом маминого возбуждения — того самого предательского возбуждения, что не угасло, а даже наоборот, такое ощущение, что усиливалось.
Том застонал, но звук застрял у него в горле. Его собственное дыхание стало частым и горячим. Он ненавидел себя за это. Ненавидел своё тело, которое откликалось. Но он не мог остановиться. Ритм задавали не его мысли, а что-то глубинное, животное, пробуждённое болью, страхом и этими самым вкусом.
Виктор повернулся к Эмили. Посмотрел на нее холодным оценивающим взглядом.
— А ты, — его тон стал ледяным. — Продолжай сосать член сына. И не вздумай остановиться, пока я не прикажу тебе. Если я увижу, что вы прекратили хоть на секунду — получите. Он — по яйцам. Ты — по клитору. И не надейтесь меня обмануть. — Он медленно обвёл взглядом голые бетонные стены, где в углах, под потолком, чёрными безликими точками смотрели объективы камер. — Здесь везде камеры.
Сказав это, Виктор развернулся и направился к массивной двери бункера. Его шаги отдавались эхом по холодному полу. Он не оглянулся. Не проверил, подчинятся ли они. Он знал.
Гидравлика зашипела. Массивная стальная дверь медленно, неумолимо поползла вбок, открывая проход.
— Наслаждайтесь обществом друг друга, — бросил он через плечо, и его фигура скрылась в проёме.
Последним, что они увидели, была его прямая спина, исчезающая в тёмном проёме. Гидравлика зашипела. Массивная дверь закрылась — глухо, окончательно, как дверца сейфа, запечатывающая слиток в подземном хранилище. Щёлкнул замок. Звук был сухим, металлическим и невероятно громким в оглушительной внезапной тишине.
В бункере повисла тишина, нарушаемая только ровным, навязчивым гудением вентиляции — ровным, как пульс самой тюрьмы. Теперь это был единственный звук их мира. И под этот мерный, безжизненный гул, в полной изоляции, начался их новый цикл существования: язык сына, послушно вылизывающий мать, и её губы, обхватывающие его член.
