— Потому что меньше — он бы не принял, — объяснила она, продолжая двигаться, бёдра работали автоматически, но взгляд был на нём, только на нём. — Если бы я сказала пять — он бы ударил тебя шокером и сказал: Вы издеваетесь. А если бы я сказала двадцать — мы бы просто не выдержали. Устали бы. А если устанешь — не сможешь выполнить. А если не выполнишь — будет наказание. Десять — это то, что возможно. Что можно выполнить. И я буду следить. Чтобы ты успевал. Чтобы мы выживали.
Его глаза задержались на её груди — небольшой, упругой, с розовыми сосками, набухшими от холода и постоянного напряжения; он видел, как они дрожат при каждом её движении, как кожа вокруг ареола покрывается мурашками, и его руки сами собой поднялись, сжали её бёдра — не для помощи, а чтобы почувствовать, что она рядом, что это она, что он знает её, даже если всё остальное рушится.
— Мам… мне кажется… я скоро… — прошептал он, и она сразу поняла: он на грани.
— Давай, мой мальчик, — прошептала она, ускоряя ритм, опускаясь на него глубже, сильнее, — давай, я с тобой.
Через несколько секунд он задохнулся, его тело выгнулось, пальцы впились в её бёдра, и член пульсировал. Густая, тёплая струйка хлынула внутрь.
Эмили перевернулась на спину и сразу раздвинула ноги. Том опустился между её ног и посмотрел. Её пизда была открыта. Он сразу поцеловал ее губки провел языком между ними, собирая свою сперму, снова поцеловал. Потом стал сосать ее губки, немного оттягивая их.
Эмили положила руку на голову сына и медленно, машинально, как делала, когда он был маленьким и засыпал у неё на коленях, стала гладить его по волосам — от лба к затылку, от затылка обратно, пальцы скользили по чёрным прядям, прилипшим к коже от пота и её смазки.
И в этот жест — такой обычный, такой материнский — вдруг ворвалась мысль: что я делаю? Мой сын лижет мне пизду, а я глажу его по голове, как будто всё нормально.
Стыд ударил в грудь — не как волна, а как нож, воткнутый в сердце. Она захотела закричать. Захотела схватиться за лицо. Захотела умереть, просто перестать дышать, чтобы больше не видеть этого, не чувствовать, не быть частью этого кошмара.
Но она не шевельнулась. Не сдвинула ноги. Она запомнила слова Виктора: «не повтори судьбу тех, о ком ты спрашивала меня».
Она не знала, кем они были. Но она видела их конец — в газете, в обгоревшей машине. И она знала: они не справились. Они не стали теми, кем он хотел их видеть. И он заменили их. А теперь — она должна справиться. Вместо того чтобы убрать руку с головы сына, Эмили наоборот прижала лицо Тома к своей вульве — как последний способ сказать: мы вместе, мы подчиняемся, мы выполняем, не трогай его.
— Да, малыш… — прошептала она, голос дрожал, но в нём была решимость, как у человека, шагающего по краю крыши, — мы выживем. Мы должны.
Вылизав ее, не оставив ни капли спермы, ни намёка на запах, Том медленно отстранился, вытер рот тыльной стороной ладони и сел рядом с ней на матрас, прижался боком, голову опустил ей на плечо, как делал дома, когда они смотрели фильмы, и его тело, всё ещё дрожащее от напряжения и усталости, словно искало последнее тёплое место в этом мире. Эмили обвила его плечи рукой, прижала к себе, почувствовала, как учащённо бьётся его сердце, и в этом прикосновении не было стыда — только искренняя забота, как у матери, которая уже не может защитить, но всё ещё может быть рядом.
После долгого молчания, когда их дыхание немного выровнялось, Том прошептал, уткнувшись лицом в её плечо:
— Мам… тебе… противно?
Его голос был таким тихим и разбитым, что её сердце сжалось.
— Нет, солнышко. Нет, конечно. Почему ты спрашиваешь?
— Ну… я же внутри тебя… — он сглотнул, — …и чувствую… как ты напрягаешься, плачешь. Мне кажется, тебе плохо, гадко.
Эмили замерла. Она мгновенно поняла — если он будет думать, что причиняет ей страдание, боль, он зажмется и просто будет не в состоянии трахать ее, и они просто не смогут выполнить норму. Ужас состоял в том, что он должен хотеть ее. Любая его неуверенность, чувство вины — это катастрофа.
Она мягко взяла его за подбородок и заставила посмотреть на себя. В её глазах не было слёз, только решимость.
— Я плачу не от отвращения, Том, — сказала она твёрдо, выдерживая его взгляд. — Я плачу от страха. За тебя. Потому что боюсь, что мы сделаем что-то не так, и он причинит тебе боль. А когда ты во мне… — она сделала небольшую паузу, стараясь подобрать слова — … мне приятно. Правда. Чувствовать тебя… внутри. Это тепло. Это… значит что мы живы.
Он смотрел на неё, и в его зелёных глазах, полных смятения, мелькнула искра чего-то другого — не понимания, но смутной надежды, что, может быть, не всё так чудовищно, как кажется.
— А… а когда я кончаю… — он покраснел и опустил глаза, — …тебе тоже… не противно?
— Нет, конечно нет — поспешно ответила она без тени колебаний, гладя его по волосам. Её голос был ровным, почти убаюкивающим. — Совсем наоборот. Это значит, что ты… что тебе хорошо… и мне тогда тоже. И… и это часть тебя во мне. Это даёт нам силы. Ты даёшь мне силы, понимаешь?
Она притянула его ближе:
— Нам нельзя стесняться друг друга. Нельзя бояться. Нам надо… привыкнуть. Чтобы выжить. Чтобы он не смог нас сломать. Ты же помнишь, что будет, если мы не будем успевать?
Он кивнул, прижавшись к ней. Они сидели так некоторое время. И Том вдруг спросил с той усталой тревогой, с которой спрашивают о времени, когда уже знают: его почти нет:
— Мам… а мы успеем?
Эмили замерла, и в эту секунду её пронзил тот самый холод — острый, проникающий под кожу и оседающий в глубине желудка тяжелым свинцовым комком. Вопрос Тома повис в стерильном воздухе бункера, и за ним последовала пустота, наполненная ужасающей арифметикой. "Десять раз. Я сама сказала десять раз." В голове пронеслось: два раза уже было — … но Виктор сказал: считать только с нового, с момента приказа. Значит, эти два не в счёт. Значит, десять — с нуля. Сейчас.
Она инстинктивно подняла глаза к потолку, будто могла там увидеть циферблат. Часов не было. Только вечная, безжалостная белизна и красные точки камер, безмолвные свидетели. Сколько прошло времени с ухода Виктора? Полчаса? Час? До вечера, до его возвращения — шесть, может, восемь часов?
Её взгляд упала на Тома. Он сидел, поджав колени, худой, бледный, с зелёными глазами, слишком взрослыми для его лица. Его член лежал. Так он не сможет. Они не смогут. Она должна.
Стыд попытался поднять голову — жгучий, тошнотворный. Она подавила его. Стыд — это непозволительная роскошь. Эмоции — это слабость. Сейчас требовалась другое.
— Мы успеем, — сказала она без дрожи в голосе. — Но нам нельзя терять время. Ложись на спину.
Он послушно лёг, и его тело выглядело таким хрупким на грязном матрасе. Эмили перевела дыхание, внутренне собралась как перед прыжком в ледяную воду и опустилась рядом с ним на колени, она поцеловала его в живот, потом чуть ниже. Том вздрогнул от прикосновения.
— Расслабься, — прошептала она, хотя сама была напряжена как струна. — Просто почувствуй.
Её рука скользнула ниже, и ее пальцы легким, почти невесомым движением коснулись основания его члена. Кожа там была тёплой, мягкой. Она ощутила под подушечками пальцев слабую пульсацию. Медленно, она обхватила член сына — не сжимая, а просто передав ему тепло. Он был мягким, податливым. Она начала двигать рукой — плавно, ритмично, снизу вверх, скользя по коже. Её большой палец нащупал уздечку под головкой и начал совершать крошечные круговые движения, то усиливая, то ослабляя нажим.
Том закрыл глаза, его дыхание стало чуть глубже. Эмили следила за каждым микродвижением его тела. Под её ладонью начали происходить перемены. Его член ожил, начал тяжелеть, расти. Она ускорила ритм, движения стали увереннее, целенаправленнее. Большим и указательным пальцем другой руки она осторожно сдвинула крайнюю плоть, полностью обнажив головку. Она была тёплой, гладкой, багровеющей с каждым мгновением.
Эмили наклонилась ниже. Том ощутил её дыхание, тёплое и влажное. Она увидела, как его член дернулся. Не давая себе времени на раздумье, она коснулась головки губами — сначала легким, едва ощутимым поцелуем. Потом провела кончиком языка по щели уретры, ощутив солоноватый вкус. Том резко вдохнул, его бёдра непроизвольно приподнялись.
Это был сигнал. Тело реагировало. Она должна была действовать дальше.
Она взяла его член в рот, не глубоко, охватывая лишь головку. Её губы плотно сомкнулись вокруг него, язык прижался к чувствительному участку снизу. Она начала сосать — медленно, создавая лёгкий вакуум. Одновременно её рука продолжала работать у основания, совершая скользящие движения в такт движениям головы. Она вводила его глубже в рот, пока головка не коснулась нёба, потом снова отпускала, облизывая и посасывая. Её свободная рука опустилась ниже, ладонь обхватила мошонку, пальцы начали нежно перебирать, массировать яички, ощущая, как они натягиваются, подтягиваясь к телу.
Звуки стали громче в тишине камеры: её приглушённое, влажное дыхание, мягкие чмокающие звуки, сдерживаемые всхлипы Тома. Его руки вцепились в матрас. Эмили подняла глаза и увидела его лицо — закинутое назад, с закрытыми глазами, с выражением не боли и не ужаса, а концентрации на нарастающем, неумолимом физическом ощущении. Его член стал полностью твёрдым, горячим, пульсирующим у неё во рту.
