Когда Виктор кончил — горячая струя хлынула внутрь, — он вышел, обошёл матрас и встал на колени над лицом Тома.
Том не ждал команды. Сразу — прижался губами к мошонке, лизнул — сначала по коже, потом по венам, поцеловал, всосал одно яичко, потом другое, как будто выучил урок, как будто понял: это — часть его обязанностей.
Эмили, не прекращая плавных движений на члене сына, потянулась к Виктору. Она взяла его влажный, ещё пульсирующий член в рот, обхватив губами сначала головку, собрав остатки спермы и смазки, а затем, скользнув губами вниз по стволу, приняла его глубже. Она сосала не спеша, но сосредоточенно: её язык водил твёрдыми кругами по чувствительной уздечке под головкой, потом прижимался к самому стволу, ощущая над собой набухшие вены. Каждое движение её головы было отлажено и почтительно — она не просто выполняла действие, а демонстрировала принятие его власти, подтверждая их новую реальность без единого слова.
Виктор потрепал её по голове, как хозяин треплет любимую собаку, и сказал, голос был тёплым, почти нежным:
— Вы сегодня молодцы. Оставайтесь такими же.
Он кончил второй раз — ей в рот, и Эмили не проглотила, не выплюнула — наклонилась и поцеловала сына в губы, глубоко, с открытым ртом, и передала ему остатки — тёплые, солёные, с горьковатым привкусом, как будто делилась с ним самым важным доказательством того, что они — вместе, что их не разделят, что это — их жизнь.
Виктор уже выходя из их камеры, на мгновение задержался и достал из внутреннего кармана смятый лист газеты, протянул его Эмили
— Читай. Похоже, про вас.
Эмили ощутила, как внутри всё сжалось в ледяной ком. Рука, которую она протянула, была влажной от пота и дрожала мелкой, предательской дрожью. Ничего хорошего ждать не приходилось. Каждая «новость» от Виктора была лишь очередным слоем бетона, наглухо замуровывающим их в этом подземном мире.
Чёрная траурная рамка — толщиной в полсантиметра — обрамляла треть страницы.
В ПАМЯТЬ ОБ ЭМИЛИ И ТОМАСЕ РОСС
Светлая память — наша единственная дань
[Фото: слева — Эмили, 30 лет, в саду, в синем платье, с чёрными волосами до плеч, улыбается, держит в руках ромашку; справа — Том, 10 лет, в школьной форме, с растрёпанными чёрными волосами, с зелёными глазами и неуверенной улыбкой.]
С огромной болью и невосполнимой утратой мы сообщаем о кончине ЭМИЛИ РОСС и её сына ТОМАСА (ТОМА) РОССА, произошедшей 20 ноября 2024 года в результате трагической аварии.
Эмили была яркой, доброй, неутомимой матерью, чья любовь к Тому была её главным смыслом. Она верила в честность, трудолюбие и силу семьи. Её улыбка, её смех, её забота — всё это навсегда останется в наших сердцах.
Том был умным, чувствительным мальчиком, который мечтал стать программистом. Он любил математику, компьютерные игры и долгие прогулки с мамой. Его тихий голос и тёплый взгляд успокаивали всех, кто знал его.
Церемония прощания состоится в субботу, 23 ноября, в 14:00, на кладбище «Пайнвью» (Oakwood Pines). Венки и цветы — у входа в часовню.
«Она ушла слишком рано, но оставила после себя самое ценное — воспоминания о любви. Мы будем помнить их всегда», Клэр Хендерсон, сестра Эмили, тётя Тома.
«Эта трагедия — жёсткое напоминание: вождение в нетрезвом виде может стоить человеческих жизней. Надеемся, что она заставит каждого задуматься, прежде чем сесть за руль после выпивки», Марк Хендерсон, зять Эмили, дядя Тома.
Семья благодарит всех за поддержку в это тяжёлое время и просит уважать их приватность.
Руки её дрожали так, что лист хлопал в воздухе, как крылья птицы, пойманной в ловушку, и в этом движении не было страха — была абсолютная ясность: все кончено — их не ищут. Их не спасают. Их вычеркнули. Не как пропавших. Не как похищенных. А как мёртвых. Окончательно. Без возврата. Церемония прощания — завтра. Венки — у входа в часовню. А они — здесь, в бункере, ебутся по приказу, пока камеры записывают каждый их вздох.
И слова сестры.
«Она ушла слишком рано, но оставила после себя самое ценное — воспоминания о любви. Мы будем помнить их всегда».
Эмили почувствовала, как что-то внутри рвется. Не надежда. Не вера. Последняя нить, связывавшая её с прошлым.
Клэр не искала. Не требовала проверить ДНК. Не собирала свидетельства. Она написала некролог. Как будто приняла это. Как будто рада, что больше не надо думать о сестре, что больше не надо отвечать на звонки, не надо демонстрировать заботу. Эти слова — не о любви. И в них — не скорбь. Цинизм. Голый, ледяной, без прикрас: ты умерла — и мне от этого легче.
А потом — Марк.
«Эта трагедия — жёсткое напоминание: вождение в нетрезвом виде может стоить человеческих жизней».
И тут — удар. Не в тело. В сердце. Потому что они оба знали.
Клэр и Марк знали: Эмили не пила. Ни на Рождество. Ни на день рождения Тома. Ни на свадьбу Клэр — там она отпила полбокала шампанского и тут же поставила бокал, сказав: «Мне за руль, а Том дома один». Они смеялись над этим — «какая ты правильная», «ну хоть капельку!», «ты же не святая».
А теперь — «пьяная авария». И он это пишет. Он позволяет миру думать, что она — алкоголичка, которая убила сына.
И в этом — не ошибка. Это сговор. Не с Виктором. С реальностью. Они приняли версию. Потому что она удобна. Потому что не требует усилий. Потому что не разрушает их жизнь.
А её — уже разрушили.
Лист газеты выпал из её пальцев на матрас, раскрылся на некрологе — на её собственном лице, улыбающемся из прошлого, на фото Тома, который ещё не знал, что его заставят сосать её клитор, что его заставят ебать её, что его заставят жить в этом.
И тогда — тихо, но с такой ледяной, выжженной ненавистью, что даже голос не дрогнул, она прошептала:
— Какие лицемерные мрази.
И Эмили яростно запрыгала на члене сына, как будто могла стереть эти слова движением бёдер, как будто могла вытолкнуть эту ложь из себя, пока Том — всё ещё внутри, всё ещё её, всё ещё живой — стал единственной правдой в этом мире.
Том с испугом посмотрел на маму, и в его взгляде мелькнула растерянная, животная тревога, как у зверька, учуявшего, что привычный мир внезапно изменился и безопасность исчезла. Он тихо, почти задыхаясь, спросил:
— Мам… что случилось? Ты это про кого?
Эмили не остановилась. Не сбавила ритма. Наоборот — ускорила: бёдра двигались резко, жёстко, почти судорожно, как будто каждое движение — попытка заглушить не только боль, но и мысль, и её голос, когда она ответила, был не злым, не холодным, а раздражённым — не на него, нет, на всё, на мир, на ложь, на беспомощность, и в этом раздражении не было места объяснениям, потому что объяснять — значит останавливаться, а остановка — это наказание, а наказание — это его боль, и она больше не могла рисковать:
— Это уже не важно. — её голос звучал сдавленно, как будто она говорила сквозь стиснутые зубы. — Просто еби меня. Мы должны ебаться. Это всё, что у нас осталось.
Том почувствовал, как воздух в камере стал другим — густым, тяжёлым, пропитанным не просто ужасом, а какой-то новой, окончательной безнадёжностью, исходящей от матери. Это была не паника, а тихое, леденящее оседание дна под ногами. Он не понимал, что именно она прочитала, но всем нутром ощутил: случилось что-то, что убило последнюю надежду. Что-то плохое.
Том спросил — не с надеждой, а с той робкой, обречённой прямотой, с которой дети спрашивают о том, что уже чувствуют кожей, понимая, что ответ навсегда изменит оставшуюся картину мира:
— Мам… что с нами теперь будет?
Эмили не остановилась.
Продолжала прыгать — резко, настойчиво, как будто каждое движение — попытка удержать его в настоящем, пока он ещё не ушёл внутрь себя, и в этот момент — сжала влагалищем его член, не больно, но надёжно, как будто говорила без слов: я здесь, ты здесь, мы ещё вместе.
Она знала: правда убьёт его. «Нас никто не ищет. Мы для всех мертвы. тётя Клэр и дядя Марк решили, что так удобнее, и подписали наш приговор» — эти слова превратят его в тень. Он замкнётся. Перестанет выполнять. А значит — умрёт.
Но и ложь — опасна. «Скоро придут» — тогда он будет ждать, пройдёт день, другой, месяц — и ничего — он перестанет верить во что-либо. Даже в неё.
Она наклонилась к нему, прижала лоб к его лбу, почувствовала его дыхание, его пот, его страх, и сказала — не шёпотом, не с грустью, а с той безжалостной нежностью, с которой готовят ребёнка к суровой реальности:
— Теперь у нас есть только мы. Больше ничего. Никто не придёт. Никто не спасёт. Но мы — не сломаемся. Потому что пока ты внутри меня, пока я чувствую тебя, пока мы выполняем — мы живы.
Она снова сжала его член — сильнее, на мгновение, как подтверждение, и добавила, голос стал тише, но не слабее:
— И пока мы живы — мы можем что-то изменить. Не завтра. Не через неделю. Не через месяц. Но когда-нибудь. А до тех пор — мы выживаем. Вместе.
Она не сказала «когда-нибудь нас найдут». Она сказала «мы можем что-то изменить». Потому что больше ничего не осталось. И в этом — вся правда.
Том почувствовал — не страх, не боль, не отвращение. Что-то другое. Неясное. Глубокое.
