— Больше никаких ошибок, — прошептала Эмили, и в её голосе была не просьба, а приказ самой себе. — Никаких ключей. Никаких намёков. Мы делаем всё, что он говорит. Точно. Без колебаний. Мы работаем. Мы служим. Потому что если остановимся или задумаемся — умрём.
Том, всё ещё под ней, дышал тяжело и прерывисто. Его губы были пересохшими, глаза полуприкрыты, будто он боялся смотреть в реальность, которая их окружала.
— Мам… — его голос сорвался. — Значит… мы здесь навсегда?
Эмили чуть склонилась к нему, её грудь коснулась его лица, но её бёдра не прекращали своего размеренного, влажного хода.
— Том, — её ответ был тихим, но твёрдым. — Давай больше не будем об этом. Забудь. Эти мысли… они только что едва не убили нас. Он пришёл сюда именно для этого. Видел его лицо? Это было лицо палача. И тот факт, что мы сейчас ещё дышим — это чудо. Мы здесь для того, что бы ебаться теперь уже по 15 раз в день и это нам еще фантастически повезло, ты хоть понимаешь это!
И она усилила ритм — не со страстью, а с отчаянной решимостью. Её бёдра задвигались быстрее, глубже, её влагалище, привыкшее и отзывчивое, плотно обхватывало его член при каждом входе. В этом движении не было ни желания, ни наслаждения в привычном смысле. Это была работа. Единственно верная, единственно безопасная деятельность в их вселенной.
— Том… — её голос стал низким, почти гипнотическим. — Просто еби меня. Это то, для чего мы здесь. Я хочу постоянно чувствовать твой член внутри. Там, где ему и положено быть.
Они продолжили заниматься сексом — уже не для счёта, не из страха перед правилом, а как два уцелевших после кораблекрушения, которые в кромешной тьме нашли друг друга и теперь держатся изо всех сил, потому что физическое соединение — единственное доказательство, что они ещё живы.
Вскоре Том кончил — серией глубоких, мощных толчков, выплёскивая в неё всё накопившееся напряжение. Эмили медленно поднялась, перекатилась на спину и раздвинула ноги, обнажая влажную, покрасневшую от трения промежность.
Том без слов опустился между её ног и начал вылизывать. Его язык скользнул по её малым губам, а потом поднялся к разбухшему, чувствительному клитору — к маминому клитору. Он взял его в рот целиком и начал сосать — ритмично, глубоко, с тем сосредоточенным усердием, с которым младенец сосёт материнскую грудь. Но теперь он делал это не потому, что должен был. Он делал это потому, что жаждал этого. Чтобы усилить ощущение, он ввёл два пальца во влагалище матери, чувствуя её влажные, тёплые внутренние стенки, и начал медленно двигать ими в такт своим губам, лаская её и изнутри. Это был акт возвращения в единственное безопасное лоно, подтверждение связи, которая больше не нуждалась в словах и не терпела посторонних мыслей. Для него сосать клитор матери теперь было так же естественно, как дышать.
Потом они сели бок о бок — плечо к плечу, бёдра прижаты друг к другу, как будто только в этом физическом контакте можно было удержаться на краю реальности, не свалившись в пропасть. Эмили взяла пачку фотографий, вытащила первую, и её рука дрогнула, как от удара током.
На первом фото — женщина и мальчик, привязанные к той же железной скамье, что знакома и им. Поза 69. Руки заломлены за головы, ноги разведены до предела, тела выгнуты в неестественных, болезненных дугах. Мальчик не плачет — он кричит. Беззвучный, но оглушительный крик вырывается из его перекошенного рта, слюна летит из уголка губ. Его мать тоже кричит, глаза зажмурены, губы растянуты в немом вопле. А мужчина, стоящий рядом, уже приложил контакты шокера к мошонке мальчика.
Вторая фотография. Тот же мужчина. Одной рукой он вставляет шокер во влагалище женщины, другой — за волосы держит голову её сына и с силой прижимает его лицо к её пизде, заставляя смотреть в упор.
Эмили не выдержала. Она резко встала, бросила фотографии на матрас, и, спотыкаясь, подбежала к напольному унитазу. Опустилась на колени, и её вырвало — судорожно, болезненно, как будто тело пыталось извергнуть наружу то, что только что впилось в сознание.
Она вернулась, шатаясь, и снова опустилась рядом с Томом. Его уже трясло мелкой дрожью, глаза были огромными, застывшими в немом ужасе. Она взяла третью фотографию. Бросив на неё мимолетный взгляд, она успела разглядеть в руках мужчины не шокер, а садовый секатор с острыми, блестящими лезвиями. Она не стала рассматривать, куда он направлен. Резким движением отшвырнула фото в сторону, чтобы сын ни в коем случае не увидел. Тошнота снова подкатила к горлу, горьким комком, но она сглотнула, закусив губу до боли.
Она обняла Тома, прижала его к себе, и тогда её накрыло — слёзы хлынули ручьём, тихие, безутешные. Её тело содрогалось от рыданий.
— Давай больше не будем, — прошептала она, её голос был разбитым, сдавленным. — Он не говорил смотреть всё. Мы увидели достаточно. Больше чем достаточно.
Они сидели, обнявшись, и их обоих трясло — от холода, от страха, от осознания. Они поняли. То, что было на этих фотографиях, должно было произойти с ними. Сегодня. В этот самый вечер. Те самые инструменты, та же самая скамья. Они избежали этого. Не по своей воле. Не благодаря уму. А благодаря её минутной трусости, её материнскому страху за сына, который оказался сильнее азарта свободы. Они чудом увернулись от тех мучений, после которых смерть показалась бы освобождением. И теперь это знание висело между ними тяжёлым, невысказанным грузом. Они обнимались так крепко, будто пытались вдавить друг в друга это знание, спрятать его поглубже, подальше от света разума, чтобы оно не съело их изнутри.
Они прижались друг к другу, как два дерева, пережившие ураган, и молчали, пытаясь согреться дыханием и стуком сердец. Этот тихий союз был разрушен шипением гидравлики.
Дверь начала открываться.
Инстинкт сработал быстрее мысли. Эмили поняла — сейчас нельзя быть жертвами, нельзя быть сломленными. Она максимально раздвинула ноги, обнажив отёкшие, влажные половые губы, полностью открыв вход во влагалище и набухший клитор. Взяла руку Тома, вложила его пальцы в себя, — демонстративно, чтобы с порога было видно: она уже в работе. Свободной рукой она обхватила член сына и начала дрочить его: кончиками пальцев водила по головке, стимулируя самую чувствительную зону под уздечкой, круговыми движениями, с лёгким, но настойчивым давлением, пока плоть не начала наливаться тяжестью и кровью у неё в руке.
Они ждали. Соединённые, выставленные напоказ, готовые.
Виктор поставил поднос с едой и остановился у решётки. Его взгляд скользнул по их дрожащим, бледным телам, по глазам, в которых ещё плавала тень от увиденного на фотографиях.
— Не расстраивайте меня больше, — сказал он ровно, без угрозы, но и без тепла. — Я не стану считать, сколько раз вы сегодня ебались. Но до сна — не меньше пятнадцати. Считайте сами. С завтрашнего дня минимум — пятнадцать. Последствия неповиновения вам известны.
Он перевёл взгляд на Эмили, чьи пальцы продолжали свою точную работу над членом сына.
— Эмили, тебе понятно?
Она не замедлила ритм. Наоборот, её движения стали ещё более выразительными, каждый жест превращался в немую мольбу и демонстрацию покорности.
— Да… — её голос был хриплым шёпотом, полным подобострастной искренности. — Прости нас… Мы поняли… Мы сделаем всё. Всё, что ты скажешь. Спасибо… Спасибо, что даёшь нам шанс…
Он кивнул, открыл решётку и подошёл. Затем расстегнул ширинку. Его член, уже наполовину возбуждённый, оказался перед её лицом.
Эмили действовала без промедления. Она взяла его в рот не просто глубоко, а с полным, демонстративным самозабвением. Её губы плотно обхватили основание, язык прижался к нижней поверхности ствола и начал делать длинные, плоские движения от основания к головке, одновременно создавая лёгкий вакуум. Она подняла на него глаза, полные покорности, и, не выпуская его изо рта, сделала несколько медленных, глубоких заходов, пока её нос не уткнулся в его лобок, а горло рефлекторно сжалось вокруг него.
Потом она аккуратно вынула его, блестящий от её слюны, и, взяв рукой у основания, мягко, но уверенно направила в рот Тома. Её взгляд встретился с взглядом сына — не было стыда, только инструкция. Делай как я.
И они начали служить ему вместе. Сначала по очереди: Эмили забирала глубоко в горло, демонстрируя технику и полную податливость, затем уступала Тому, который, подражая, старался так же глубоко принять его. Потом они стали работать одновременно: Эмили целовала основание и яички, лаская их языком и губами, в то время как Том сосредоточился на головке, целуя её с детской, усердной тщательностью, его язык кружился вокруг венчика, а губы создавали плотное, влажное кольцо. Они были как два синхронных механизма, чьи рты и языки слаженно обрабатывали каждую часть его члена, стремясь не просто удовлетворить, а ублажить, доказать своё полное подчинение через максимальное внимание к его удовольствию.
Виктор не двигался, позволяя им. Он наблюдал, как его член исчезает то в одном, то в другом рту, как их щёки втягиваются от усилия. Это был спектакль покорности, и они играли его с отчаянной самоотдачей.
Наконец он замер и кончил в рот Тому. Том не дрогнул. Он проглотил всё, не проронив ни капли, и даже открыл рот, показав, что пусто. Затем Виктор вынул член и поднёс его к губам Эмили. Она, не дожидаясь, приникла к нему, её язык скользнул по стволу, собирая остатки спермы, вылизывая всё дочиста с методичной, почти религиозной тщательностью.
Он снова потрепал их по головам — жест, в котором теперь читалось холодное, но безоговорочное одобрение.
