— Не расстраивайте меня. Будьте хорошими.
И вышел. Решётка закрылась. Дверь зашипела.
А они остались сидеть. Дрожащие. Но живые. И теперь окончательно понимающие, что их выживание измеряется не в днях, а в актах безоговорочного служения, и что любая мысль о другом пути равносильна самоубийству.
Эмили обняла сына и медленно повалилась на спину, увлекая его за собой. Они оказались в миссионерской позе, её тело приняло его вес, став и ложем, и убежищем. Она взяла его полуэрегированный член и начала мягко водить им между своих половых губ, смазывая его своей влагой, готовя к входу.
— Солнышко, — прошептала она, её губы почти касались его. — Войди в меня. Давай просто будем вместе.
Том опустился на неё, прижавшись всем телом, и его член, отзываясь на её прикосновения и тепло, окончательно наполнился кровью. Он вошёл медленно, заполняя её, и Эмили тут же скрестила ноги у него на пояснице, мягко зафиксировав его внутри. Они начали двигаться — неспешно, почти лениво, в ритме, далёком от паники или обязательной нормы.
Через несколько минут, его дыхание, сначала ровное, стало сбиваться. Он спрятал лицо, приникнув к её шее.
— Мам… — его голос был глухим, полным подавленной дрожи. — Мне страшно. До сих пор страшно. Что, если он… что если это… последний шанс, и мы всё равно всё испортим?
Эмили повернула голову и поцеловала его в висок, её губы были тёплыми и мягкими.
— Тсс, малыш. Не бойся. Смотри. Он пришёл, увидел нас… и не ударил. Не наказал. Он дал нам ещё один день. Ещё одну ночь. Это — милость. Наша задача — её принять.
Он приподнялся, чтобы посмотреть ей в лицо, его движения внутри неё почти замерли.
— Но фотографии, мам… Это же… это могло быть с нами. Прямо сейчас. Мне страшно мам, я… я боюсь боли, — выдохнул Том, и его тело внутри неё дрогнуло.
Эмили ещё крепче прижала его к себе, обхватив руками его спину. Внутренние мышцы её влагалища мягко, но ощутимо сжали его член, как бы физически подтверждая её слова, обволакивая его теплом и безопасностью.
— Тихо… тише, малыш, — её шёпот был убаюкивающим, как колыбельная. — Всё хорошо. Сегодня боли не было. Он увидел, что мы поняли. Виктор не садист, он не причиняет боль просто так, ради развлечения. Только за неповиновение. Только когда мы нарушаем правила. А мы… мы теперь будем самыми правильными, самыми послушными. И пока мы подчиняемся и делаем все, что он нам приказывает… мы в безопасности. Понимаешь?
Они замолчали, и несколько минут были слышны только их сливающиеся дыхания и тихие, влажные звуки. Потом Том прошептал, уже без дрожи, с новой, горькой серьезностью:
— Мам… а что будет… через месяц? Через год? Мы же не можем… всё время так…
Эмили закрыла глаза, вбирая в себя весь ужас его вопроса. Потом открыла их и посмотрела прямо на него.
— Я не знаю, — сказала она честно, и в этой честности не было отчаяния, а была какая-то странная, усталая ясность. — Я не знаю, что будет через месяц. И через год. Но я знаю, что сегодня мы живы. И для этого места, для этих условий… это уже очень много.
Она мягко двинула бёдрами, напоминая ему о их соединении, о том, что есть прямо сейчас.
— Завтра утром, — начала она тихо, рисуя словами единственное будущее, которое могла себе позволить, — я проснусь первой и сразу сяду на твой член. И когда ты откроешь глаза, ты уже будешь внутри меня. Потом Виктор принесёт нам завтрак. Вкусный, как всегда. Днём мы будем обниматься и ебаться — теперь нам нужно успеть пятнадцать раз. Ты будешь кончать в меня, а потом вылизывать мою пизденку, пока не станет чисто. Вечером он принесёт ужин. Потом ты снова будешь во мне. Потом почистим зубы, умоемся и ляжем спать. Рядом. В обнимку.
Она взяла его лицо в ладони, заставляя видеть только себя.
— Вот она, Том. Жизнь. Возможно не та, о которой мы мечтали. Не та, которую заслужили. Но это — жизнь, которая у нас есть. И мы должны бороться за каждый день. За каждое утро, когда ты просыпаешься во мне. За каждый вечер, когда мы ложимся вместе. Всё остальное… всё остальное сейчас не имеет значения.
Они продолжали двигаться в медленном, почти медитативном ритме, их тела давно уже выучили друг друга до мелочей. И тогда, в самой глубине этого соединения, Том задал вопрос, который висел в воздухе с момента, как они увидели фотографии.
— Мам… а зачем он так с ними? Зачем он всё это делал?
Эмили не остановила движений. Она продолжала мягко поднимать и опускать бёдра, чувствуя, как его член скользит внутри её влажной, привыкшей к нему плоти. Она смотрела в потолок, собирая мысли, прежде чем опустить взгляд на его лицо — на то же детское, недоумевающее выражение, которое бывало, когда он не мог понять жестокость мира.
— Помнишь свои игрушки, солнышко? — начала она тихо, её голос был ровным, объясняющим. — Самые любимые. С которыми ты не расставался. И если у них отваливалось колесо или ломалась дверца… ты сначала очень старался починить. А если не получалось… ты мог в ярости швырнуть её об стену. Не потому что ненавидел её. А потому что она перестала быть правильной. Перестала быть той идеальной вещью, которой была.
— Так же и Виктор. Только его игрушки — живые. Мы для него не люди, Том. Мы — его секс-игрушки. Сложные, живые, но всё равно игрушки. И пока мы работаем правильно, пока делаем всё, что он хочет, пока не вызываем раздражения — он нас бережёт. Но если что-то идёт не так… если мы не идеальны… он впадает в ярость. Потому что для него всё должно быть идеально.
Она прижала его к себе крепче, щекой к щеке, и прошептала, как будто делилась последним секретом:
— Наверное, те, кто был до нас, в какой-то момент не смогли побороть себя. Может, стали сопротивляться, хотя бы даже внутри себя. Может, как мы сегодня, взяли ключи… но не остановились и попытались использовать их. А кому нужны игрушки, которые только и думают о том, как сбежать и предать своего хозяина. Так или иначе эти люди… они не справились. Они сдались. Перестали соответствовать тому, что он от них хотел. И он их уничтожил. Не потому что ненавидел. А потому что они больше не были нужны.
Она сделала паузу, чувствуя, как его член пульсирует внутри, как напряжение растёт, и продолжила, уже почти шёпотом, но с той же внутренней убеждённостью, с которой говорят перед прыжком:
— Видишь, Виктор перфекционист во всём? Посмотри на этот бункер — ни пылинки, ни пятна. На еду — всегда горячая, вкусная, разнообразная. На то, как он следит за каждым нашим движением. Он не терпит сбоев. Как тот художник, о котором, я когда-то читала — гениальный, рисовал картины, и если видел малейший изъян, который никто другой не замечал, он в ярости срывал полотно со стены, рвал его на кусочки и начинал заново, пока не добивался идеала. Для Виктора мы — такие же полотна. И мы должны быть идеальными.
Она сжала его член пиздой — на мгновение, как подтверждение их близости, и продолжила, голос дрожал, но в нём уже не было страха:
— Но он не просто заменил их. Он показал нам урок. Эти фото — это предупреждение нам о том, что бывает, если игрушка ломается. Не из жестокости. Из… практичности. Чтобы мы видели финал и ценили то, что у нас есть сейчас: возможность быть использованными. Он дал нам шанс, потому что мы, в последний момент одумались, испугались и вернулись на свое место.
Она помолчала, давая ему осознать эту простую, чудовищную истину.
— Том, у нас есть пять дырочек. И их предназначение — быть использованными, развлекать и служить ему. Когда он здесь, он нас использует. А когда его нет… он хочет видеть, как его игрушки работают сами по себе. Ему нравится видеть, как член сына входит в пизду матери. Наша задача — никогда об этом не забывать. Быть самыми послушными, самыми удобными, самыми выносливыми игрушками, которые у него когда-либо были. Чтобы он не захотел нас менять.
Том склонил голову к её шее, не замедляя ритма, и тихо, почти шёпотом, с той детской прямотой, с которой спрашивают, почему бывает больно или зачем люди делают друг другу зло, спросил:
— Мам… но почему он такой жестокий?
Эмили не ответила сразу. Она прижала его к себе крепче, её бёдра продолжали свой медленный, влажный танец, принимая его член всё глубже с каждым плавным движением. Она держала его так, чувствуя, как их тела синхронизируются в этом печальном, интимном ритме, пока их дыхания не слились в одно, а пульсация его члена внутри не стала отзываться эхом в самой глубине её живота.
— Он не жестокий потому, что хочет причинять боль, — начала она наконец, её голос был тихим и усталым, но ясным. — Он жестокий потому, что требует порядка. Ты же видел. Всё должно быть идеально и точно. И когда что-то идёт не так… ему приходится наказывать. Это не злоба. Это… коррекция.
Она сделала глубокий вдох, её бёдра мягко подались навстречу его движению.
— Помнишь начало? Он привёл нас сюда. И мы не хотели. Я кричала, угрожала. Мы не хотели раздеваться. Я не хотела раздвигать ноги перед тобой. Ты не хотел… прикасаться ко мне губами. Помнишь? Мы сопротивлялись. И он бил нас шокером. Не от злости. Потому что иначе мы не приняли бы правил. И он заставил нас делать то, что мы должны. Это не жестокость, малыш, это необходимость.
Том замер на мгновение внутри неё, прислушиваясь, потом снова начал двигаться, но теперь его движения стали более глубокими.
