— А потом, — продолжила она, её губы коснулись его уха, — я просыпалась и делала вид, что сплю. Вместо того чтобы сразу сесть на твой член, как была обязана. Я тянула время. И ему пришлось наказать и меня и тебя, что бы я поняла и больше так никогда не делала. Он ни разу не ударил нас просто так, ради забавы. Каждый раз — это был урок. Жёсткий, болезненный, но урок. Чтобы мы, наконец, поняли: это — наш мир теперь. И в нём есть чёткие законы.
Эмили почувствовала, как Том замирает внутри неё, слушая. Она мягко подвинула бёдрами, напоминая о ритме, и когда Том снова задвигался, продолжила.
— Он не злой. Он иначе видит реальность. Он похитил нас именно потому, что мы — мать и сын. Это — как твоя муравьиная ферма, помнишь? Ты смотрел сквозь стекло, как они живут, как строят свои ходы, как кормят друг друга, размножаются. И тебе было интересно. Так же и мы для него. Мы — его живая ферма. Тот аквариум, в котором жили муравьи, был закрыт. У них не было шансов сбежать, и никто не пытался их освободить. Так же и мы здесь. Этот бункер — наш аквариум, а он наблюдает. Он смотрит на нас и видит: я родила тебя, а теперь ты видишь мою пизду — ту самую, из которой ты вышел. Ты целуешь мои губки, ласкаешь мой клитор языком. Ты входишь в меня, кончаешь туда, откуда появился на свет. И он хочет видеть это каждый день. Потому что это самое запретное, что есть в этом мире и у него это есть. Это безумно возбуждает.
— И кроме того, мы — пять дырочек — три мои и две твои. И они всегда должны быть доступными, чистыми, готовыми принять члены, когда бы он ни захотел. Они должны работать, как механизм, без сбоев, без отказов. Если они работают — мы ценные. Мы нужные. Если нет — мы бесполезны. А бесполезное — уничтожается. И он не испытывает к нам ненависти, как ты не ненавидел сломанную игрушку. Ты просто брал новую. Так же и он.
Она приподнялась на локтях, чтобы посмотреть ему в лицо, её бёдра не прекращали своего размеренного движения.
— Но в этом есть и надежда. Пока мы делаем всё правильно, пока он видит, что мы служим, что не сопротивляемся, что его фантазия — становится реальностью, он будет держать нас, не станет ломать, не станет пытать, не заставит кричать так, как на тех фото. Пока мы доставляем ему удовольствие, пока мы — его послушные, живые игрушки, мы будем жить. Не свободно. Не как раньше. Но будем. Вместе. И это — всё, что у нас сейчас есть.
Она глубоко вздохнула, и в её глазах промелькнула решимость, смешанная с той самой материнской жёсткостью, которая теперь означала лишь одно: выжить.
— Поэтому, Том, мы должны ебаться. И нам сегодня надо успеть пятнадцать раз до ночи. — Она обхватила его ягодицы, помогая ему двигаться глубже, быстрее. Её голос стал низким, влажным шёпотом у его уха. — Давай. Кончи. Кончи в пизду, в которой ты родился. Наполни её. Докажи ему, что мы — его послушные секс-игрушки. Что мы работаем, как должны.
Том задвигался быстрее, его движения из медленных и вдумчивых превратились в яростные, отчаянные. Он вжимался в неё всей силой, его пальцы впились в её плечи, а его дыхание стало громким, прерывистым. Эмили встретила его ярость своей, обхватив ногами его спину и поднимая таз навстречу каждому удару, её собственные стоны теперь смешивались с его тяжёлыми вздохами. Он не сдерживался, не оттягивал — он нёсся к разрядке, как к финишу, к выполнению приказа. Через несколько минут его тело затряслось, он издал сдавленный, хриплый крик и выплеснул в неё свою сперму горячими, пульсирующими толчками. Он замер, тяжело дыша, его член всё ещё пульсировал внутри неё, выпуская последние капли. Они лежали так, слипшиеся, мокрые, и тишину нарушал только гул вентиляции и их общее, тяжёлое дыхание. Задание было выполнено. Первое из пятнадцати.
Они вошли в режим. Чёткий, отлаженный, безжалостный. После того, как Том кончил, он, ещё не отдышавшись, сполз и начал вылизывать её — быстро, эффективно, вычищая смесь смазки и спермы. Едва он заканчивал, его член, подстёгнутый инъекциями и адреналином, снова начинал наполняться кровью. Эмили, не дожидаясь полной эрекции, брала его в руку, дрочила, направляла в себя, и они начинали следующий акт. Цикл: проникновение, яростный, почти безэмоциональный секс, оргазм, вылизывание, и проникновение. Они были как два поршня в двигателе, который нельзя было останавливать.
И во время одного из таких циклов, когда Том глубоко и мощно входил в неё, заставляя её тело податливо прогибаться, в голове у Эмили вдруг всплыли слова Виктора, сказанные когда-то с его холодной, удовлетворённой улыбкой: «Ты ещё поблагодаришь меня за эти уколы».
Теперь она понимала. Благодарность не была иронией. Это была констатация факта. Без тестостерона Том физически не смог бы выдержать этот темп. Его тело, его гормональная система, ещё не сформировавшаяся, была насильственно переведена в режим постоянной, гипертрофированной готовности. Виктор не просто калечил её сына. Он менял его, искусственно разжигая в нём неутолимое, всепоглощающее либидо, направленное на неё. Он всё просчитал. Даже их физиологию. И у них не осталось даже этой естественной защиты — усталости или нежелания. И в этом чудовищном контексте его слова обретали свой жуткий смысл: он обеспечил работоспособность своих секс-игрушек. И они, чтобы выжить, были вынуждены пользоваться этим «подарком». Эмили чувствовала внутри себя результат его «заботы» — эту неутомимую, жгучую потребность Тома, которая теперь была его естественным состоянием. И это было той ценой, за которую они покупали собственную жизнь.
Наконец они закончили свой пятнадцатый половой акт. Том вылизал её, уже почти на автомате, и буквально рухнул рядом, полностью опустошённый. Он положил голову ей на плечо, его дыхание было глубоким и тяжёлым.
Эмили обняла его.
— Мы молодцы, — прошептала она. — Вот видишь, мы смогли. Мы всё сделали, как он сказал. Мы выдержали.
Том перевернулся на бок, положил руку ей на живот, потом медленно спустился ниже и дотронулся кончиками пальцев до её влажного, чувствительного клитора.
— Мам, — грустно сказал он, — какие мы молодцы… Мы же просто полностью сдались. Стали тем, чего он хотел.
— Нет, — тихо, но резко оборвала его Эмили. — Как раз сдались те, кто на фото. Сдаться — это самое простое. Закричать «нет», закрыть глаза, отказаться. Сдаться — это сломаться, перестать бороться даже за такую жизнь. И тогда — боль, шокер, пытки до потери сознания, когда сам будешь молить о смерти, чтобы это прекратилось. А мы боремся. Каждый раз, когда ты кончаешь в меня — это наша победа. Когда мы выполняем план и ебёмся дальше, даже когда сил уже нет — это наша победа. Потому что мы живы! Мы остаёмся вместе. Мы прожили этот день. И завтра будет новый день. Это и есть наша борьба — борьба за само существование.
Она прижала его к себе крепче, пальцы впились в его спину.
— И каждый раз, когда он кончает в меня или в тебя — это тоже часть этой победы. Ты видишь: он подходит, снимает брюки, стоит и ждёт. Ждёт, чтобы мы обслужили его. Он нуждается в нас. В тебе. Во мне. И в тот момент, когда ты доводишь его до оргазма, когда он дрожит и кончает — это твоя победа, это твоя власть над ним! Это ты держишь в руках ключ к его оргазму. Ты контролируешь его удовольствие. Ты можешь заставить его кончить быстрее, а можешь довести его до пика и удержать его там, не давая кончить сразу.
Она наклонилась к нему ближе, её шёпот стал ещё тише, но насыщеннее.
— И его сперма, Том… это самое ценное, что он нам даёт. Он делится с нами частью себя. Каждый раз, когда он кончает и заполняет наши дырочки своей спермой - это знак того, что мы выполнили свою работу. Это наша гарантия. Гарантия того, что сегодня мы сделали всё правильно. Что мы ему ещё нужны. Что завтра он снова придёт, и снова будет нуждаться в нас, и снова заполнит нас. Пока он это делает — мы в безопасности. Мы остаёмся живыми. Мы остаёмся вместе.
Эмили накрыла его руку своей и мягко, но уверенно ввела его пальцы себе во влагалище. Она почувствовала, как он вздрогнул от неожиданности, от тёплой, скользкой влаги, которая обволакивала его кожу.
— Малыш, — прошептала она, её губы почти касались его уха. — Попробуй, какая я мокрая. Чувствуешь? Это всё для тебя. Я жду тебя. Всегда жду.
Её слова и её плоть, принявшая его пальцы, подействовали на него мгновенно, как спусковой крючок. Том резко вынул руку, его член, откликаясь на её приглашение и на острое ощущение её внутренней влаги на пальцах, тут же наполнился кровью, став твёрдым и тяжёлым. Он почти не думал — его тело действовало само. Он быстро переместился между её раздвинутых ног, нашёл вход и одним сильным, толчком вошёл в неё. Эмили встретила его движение тихим, сдавленным стоном облегчения, обхватив его спину ногами. И они снова начали ебаться с новой странной смесью нежности, отчаяния и того животного влечения, которое теперь было их языком, их молитвой и их единственным доказательством жизни.
Они потрахались ещё несколько раз, пока их силы окончательно не иссякли, превратившись в тупую, мышечную усталость. Мыться уже не было ни сил, ни желания. На автопилоте, сквозь слипающиеся веки, Том опустился между её ног, лениво провёл языком по её промежности, собрал основное, и, не вылизывая дочиста, просто рухнул рядом, положив голову ей на плечо, а руку — на её грудь. Через несколько секунд его дыхание стало ровным и глубоким, как у ребёнка, который засыпает в полной уверенности, что находится в безопасности.
Эмили долго не могла уснуть.
Она лежала, глядя в потолок, в немигающую красную точку камеры, и думала. Не о побеге. Не о свободе. А о своих же словах, сказанных сыну: «мы боремся». Она знала правду: выбраться у них не получится. Виктор контролировал всё — не только двери и замки, но и воздух, воду, температуру, свет. Он мог устроить им новую проверку — и не такую простую как с ключами, а тоньше, изощрённее. Он не ошибётся. Он будет проверять снова и снова.
