Виктор действовал мгновенно. Он накинул браслеты на лодыжки Эмили, резким движением закрыл их. То же самое проделал с Томом: два быстрых, точных движения — и стальные кольца на браслетах холодно блестели в полумраке фургона.
Затем он взял две строительных стропы с карабинами и притянул кольцо на браслетах, которыми были скованы ноги Эмили к проушине в полу автомобиля, к другой проушине он с помощью стропы притянул наручники, которые были скреплены запястья Эмили. Тело Эмили оказалось растянутым в положении лежа на спине с вытянутыми над головой руками, аналогично Виктор закрепил ее сына.
Теперь они лежали, полностью обездвиженные, прикованные к холодному металлическому полу. Единственными звуками были их приглушенные, безумные всхлипы сквозь скотч и мешок, да звук от цепочек наручников при каждой беспомощной, судорожной попытке дернуться. Виктор выпрямился, его дыхание было ровным.
Затем Виктор обыскал их. Его руки, спокойные и методичные, прошлись по карманам их одежды. Из кармана джинсов Тома он вытащил смартфон. Снял с его и Эмили запястий умные часы. Смартфон Эмили валялся на полу фургона. Собрав все, что его интересовало Виктор, вышел из автобуса и отнес к красной Camry. Смартфоны и часы Виктор положил в бардачок и закрыл их машину. На мгновение окинул взглядом пустынную дорогу — ни души — и вернулся к своему микроавтобусу.
Сел за руль. Завел двигатель. Поехал.
Сознание возвращалось к Эмили обрывками, пробиваясь сквозь толщу шока и боли. Первым пришло ощущение — леденящий холод стального пола. Потом — тупая, выворачивающая боль в мышцах, будто ее избили палками. Но все это меркло перед всепоглощающим, физическим ужасом, который сдавил ее внутренности ледяной рукой.
Эмили лежала, растянутая как на дыбе, ощущая всем телом вибрацию мотора. Она чувствовала рядом мелкую, непрекращающуюся дрожь Тома, слышала его сдавленные, сиплые всхлипы сквозь скотч. Она не могла пошевелиться, не могла издать ни звука, не могла даже шепнуть ему: «Все будет хорошо». Не было ничего, кроме тьмы, удушающего страха, жгучей боли в мышцах и леденящего душу осознания того, что это конец.
А Виктор тем временем покрутил регулятор на магнитоле. Зазвучала тихая, мелодичная песня о любви. «...you don’t have to say you love me... but just be close at hand...». Он откинулся на сиденье и спокойно повел машину по направлению к дому, к своему прекрасному дому с идеальным садом, где глубоко под землей их ждал уже подготовленный бункер.
Она ничего не видела. Абсолютно. Грубая ткань мешка впивалась в веки, а плотная лента скотча по линии шеи и висков гарантировала, что даже проблеска света не будет. Ее мир сузился до звуков.
Ровный, мерный гул мотора. Вибрация, которая проходила через весь ее организм, становясь фоном этого нового, ужасного существования. И поверх — тихая, мелодичная песня. Женский голос пел о любви, о потерянном счастье, о нежных прикосновениях. Эта сладкая, липкая мелодия, льющаяся из динамиков, была невыносимой пыткой. Она резала слух чудовищным диссонансом, насмешкой над тем, что происходило здесь, на полу. Каждая нота вбивала в сознание простую, неопровержимую истину: тот, кто это сделал, кто с такой жестокостью обрубил их жизнь, был спокоен. Абсолютно. Он слушал музыку.
Мысли метались в паническом вихре, не находя выхода. Том. Где Том? Она почувствовала его дрожь. Он был жив. Он был здесь. И он так же, как и она, лежал связанный в этой тьме. Материнский инстинкт рвался наружу — крикнуть, успокоить, защитить. Но ее рот был наглухо заклеен. Скотч впивался в губы, и любая попытка издать звук заканчивалась удушающим давлением и собственным хриплым, сиплым дыханием, которое было слышно только ей. Она не могла даже просто назвать его имя.
Ужас душил ее. Животный страх перед болью и насилием, страх неизвестности. Куда их везут? Что с ними сделают? Но самый глубокий, самый холодный ужас, от которого перехватывало дыхание и сводило желудок, был страх за Тома. Не за себя. Что он хочет сделать с ним.
Она попыталась дернуться, но наручники только сильнее впились в запястья. Каждое движение отзывалось резкой болью. Бессилие охватило ее, липкое и тошнотворное. Она была сильной женщиной, она одна поднимала сына, справлялась с трудностями. Но здесь, сейчас, против этой расчетливой, безжалостной силы, все ее умения, вся ее любовь оказались абсолютно бесполезны. Она была просто куском мяса, грузом, который везут в неизвестном направлении.
Гул двигателя — ровный, монотонный, вибрирующий через пол прямо в позвоночник. Каждое колебание — удар по нервам. Но хуже всего — песня. Женский голос. Мягкий. Тёплый. Нежный. «...I close my eyes and dream of you...». Песня о любви. О страсти. О ласке. О том, как два человека находят друг друга в этом жестоком мире. Каждая нота врезалась в сознание, как нож. Тот, кто делает это - слушает музыку. Он не торопится, не нервничает, он наслаждается.
Мотор заглох, и наступила оглушительная тишина. Эмили замерла, ее слух, обостренный до предела, ловил каждый звук. Скрип открывающейся двери водителя. Тяжелые, размеренные шаги по бетонному полу гаража. Потом — скрежет поворачиваемого ключа и мягкий щелчок открывающейся двери. Шаги, удаляющиеся вглубь, и снова тишина.
Он ушел? — пронеслась безумная надежда, но тут же была раздавлена холодным рассудком. Нет. Это не то место, откуда уходят.
Глава 2. Возвращение к истокам.
В подвале Виктор, не спеша, прошел мимо аккуратных полок с банками консервации, мимо ящиков с праздничным декором. Он подошел к массивному деревянному стеллажу, где в идеальном порядке на аккуратных, как на выставке, крючках висели садовые инструменты. Его пальцы скользнули по боковой стойке, нащупав едва заметную впадину. Тихий щелчок. С легким гудением встроенного электромотора стеллаж плавно отъехал в сторону, открывая в бетонной стене неприметную, окрашенную в тот же цвет дверь без ручки.
Виктор открыл ее ключом. За дверью зияла узкая бетонная лестница, уходящая вниз. Воздух стал еще холоднее и пах цементом и сталью. Он спустился, прошел по короткому коридору и оказался перед монолитной стальной сейфовой дверью. Он приложил палец к черной панели сбоку. Раздался короткий сигнал, с шипением заработала гидравлика. Массивная дверь начала медленно, бесшумно отъезжать в сторону, открывая вход в его настоящий дом.
Не задерживаясь, Виктор поднялся обратно в гараж. Боковая дверь микроавтобуса снова открылась. Эмили, услышав это, инстинктивно затряслась, пытаясь отползти, но стропы держали ее намертво. Сильные руки схватили ее. Она отчаянно забилась, пытаясь ударить ногами, но ее движения были скованы и беспомощны. Он не сказал ни слова. Словно грузчик, перемещающий мешок со стройматериалами, он перекинул ее через плечо. Ее голова, все еще в мешке, свесилась вниз, мир превратился в качающуюся темноту. Она чувствовала, как его мускулистое плечо вдавливается ей в живот, с каждым его шагом ее тело безвольно подскакивало.
Он нес ее вниз по лестнице. Сначала деревянные ступени подвала, потом — холодные, крутые бетонные ступени вглубь. Воздух становился все холоднее и стерильнее. Потом он вошел в помещение, и акустика изменилась — шаги теперь отдавались эхом в замкнутом, пустом пространстве.
Он остановился. Эмили почувствовала, как он сбросил ее с плеча, и она, не удержав равновесия, грузно упала на колени на холодный, идеально гладкий пол. Прежде чем она успела среагировать, он схватил ее за наручники, сковавшие запястья. Раздался лязг металла о металл, и ее руки рывком взметнулись вверх, зацепившись за какой-то крюк. Руки Эмили оказались вытянуты над головой. Ей пришлось встать на носки, чтобы не повиснуть полностью на запястьях. Каждое движение вызывало боль в суставах. Она пыталась что-то выдавить сквозь скотч, но получался только глухой стон... Виктор срезал скотч, скреплявший ее ноги и снял браслеты с лодыжек.
Не сказав ни слова, Виктор развернулся и снова ушел. Эмили, задыхаясь от ужаса и боли, слышала его удаляющиеся шаги и тихий всхлип, вырвавшийся у нее самой. Через несколько минут шаги вернулись. Она услышала шарканье и отчаянное, подавленное хныканье. Это был Том. Виктор принес Тома так же, как мешок, и бросил его на пол рядом. Звук его падения, его сдавленный, перепуганный плач сквозь скотч пронзили Эмили острее любого ножа. Она снова попыталась дернуться, закричать, но получался только глухой стон.
С шипящим звуком гидравлики массивная дверь бункера закрылась, окончательно отсекая последнюю связь с внешним миром. Звук был настолько финальным, что у Эмили похолодело внутри.
Шаги Виктора приблизились. Он не торопился. Его пальцы нащупали край скотча на ее шее. Резким, точным движением он сорвал его вместе с мешком. Грубая ткань съехала с ее головы, и ее глаза, залитые слезами и временно ослепленные, увидели холодный, залитый люминесцентным светом бетонный зал. Следующим движением, без предупреждения, он сорвал скотч с ее рта. Боль была острой и обжигающей, будто с нее содрали кожу.
И из ее горла, наконец-то свободного, вырвался не крик, а хриплый, надрывный вопль, рожденный на стыке животного страха и материнской ярости.
— Что вам надо?! — ее голос сорвался на высокой ноте, дрожа и срываясь. Она задыхалась, слюна смешивалась с кровью из разбитой губы.. — Отпустите нас! Пожалуйста! Возьмите деньги, машину, что угодно! Отпустите моего сына!
Ее глаза метались по помещению, выхватывая пугающие детали: стальные кресла, напоминающие гинекологические с подпорками для ног, железный шкаф у стены, скамейка с проушинами в которые уже были продеты ремни, наконец, самого Тома, лежащего в нескольких шагах с мешком на голове. Увидев его, ее истерика достигла пика.
— Том! Том, я здесь! — закричала она, поворачиваясь к Виктору, ее лицо было искажено отчаянием и ненавистью. — Только тронь его, и я тебя убью! Слышишь?! Я тебя убью!
