Она повернула голову к сыну. Он сидел на коленях, сжав в руке триммер, и смотрел на неё с таким ужасом, будто она просила его ударить её ножом.
— Начинай, — сказала она просто.
Он не двинулся. Его взгляд метнулся от её раскрытого лона к её лицу и обратно.
— Я… не могу… — выдавил он.
Тогда Эмили заговорила. Не повышая голоса, монотонно, выкладывая перед ним голые, страшные факты их нового существования, как раскладывают инструменты для пытки.
— Если ты не сделаешь это, Том, он придет. Он возьмет шокер. И ударит тебя. По яйцам. Не один раз. Столько раз, сколько волосков он найдет на мне завтра. Ты помнишь, как это было? Как сводит всё тело? Как хочется кричать, а не получается?
Она видела, как он вздрагивает, как его лицо белеет. Она продолжала, безжалостно.
— А потом он ударит меня. По клитору. По самой чувствительной точке. И будет бить, и бить, пока мы не потеряем сознание от боли. А потом очнемся — и он начнет снова. Потому что он не позволит нам умереть, Том. Он не даст нам такой роскоши. Он будет нас пытать. Долго. Мучительно. Дни, может быть, недели. До тех пор, пока мы сами не будем умолять его позволить нам выполнить то, что он приказал. Но тогда будет уже поздно. Тогда он уже получит то, что хочет — нашу боль. Наши крики и мольбы.
Голос её сорвался, но она, пересилив спазм, заставила себя выдохнуть и зашептала:
— Пожалуйста, сынок. Пожалуйста. Я умоляю тебя. Давай просто сделаем то, что он сказал. Сейчас. Пока он не вернулся. Пока у нас ещё есть этот маленький, ужасный выбор. Пожалуйста, Том. Пожалуйста, возьми и побрей меня. Чтобы он не сделал с тобой того, чего я не переживу.
Слёзы текли по её вискам и капали на грязный матрас. Она не пыталась их смахнуть. Она просто лежала, раскрытая, голая и сломленная, и смотрела на сына взглядом, в котором смешались бездонная любовь, смертельный стыд и мольба о спасении через самое страшное падение.
Её слова, холодные и безжалостные, как бетонные стены, наконец до него дошли. Он увидел не абстрактный ужас, а конкретную цепь событий: её крик, свою агонию, их бесконечную пытку. Его пальцы сжали триммер так, что костяшки на пальцах побелели. Он кивнул. Один раз. Коротко, как отрубая что-то внутри себя. Потом, не глядя ей в лицо, он перевел взгляд туда, куда ему было приказано. Он щелкнул кнопкой. Триммер загудел — простой, будничный звук, который теперь означал, что отступления нет.
И он, рыдая, но не останавливаясь, поднёс жужжащую головку к её лобку, чтобы начать. Но он замер в сантиметре от кожи, его рука дрожала.
— Как… — его голос сорвался на хрип, — …как это делать, мама?
Эмили закрыла глаза. Каждое слово теперь было инструкцией к её собственному уничтожению. Она заговорила ровно, методично, как врач на консультации, если бы врач находился в аду.
— Сначала лобок. Держи кожу натянутой. Левой рукой. Проводи против роста волос. Короткими движениями. Не дави.
Она чувствовала, как его дрожащие пальцы коснулись её кожи выше лобковой кости, натянули её. Потом прикосновение. Лёгкое щекотание, затем ровный гул, срезающий первые пряди тёмных волос. Они падали на матрас.
— Теперь… ниже. Промежность. — Она раздвинула ноги чуть шире. — Здесь кожа тонкая. Будь осторожнее. Точно так же — натяни и брей.
Он послушно опустил триммер ниже. Жужжание теперь было прямо у её вульвы, и вибрация расходилась по её промежности, странным эхом отзываясь где-то глубоко внутри.
— Теперь… половые губы, — её голос стал тише, почти шёпотом. — Их… их нужно раздвинуть пальцами. Аккуратно. И брить очень осторожно. Складку за складкой. Кожу нужно натягивать, чтобы не поранить.
Она приподняла голову и увидела, как его свободная рука, неуверенная и дрожащая, потянулась к ней. Его пальцы — холодные, чуть липкие от пота — коснулись сначала внешней стороны её больших половых губ. Потом большим и указательным пальцами левой руки он взялся за край одной малой губы. Кожа там была нежной, бархатистой, слегка влажной. Он осторожно, с предельной концентрацией, оттянул её в сторону, обнажая внутреннюю складку, розовую и блестящую от естественной влаги. В этом интимном углублении, у самого основания, росло несколько тонких, почти пуховых тёмных волосков.
Том замер, глядя на это. Жужжание триммера в его другой руке звучало невыносимо громко, агрессивно. Он сначала не решался коснуться. Потом кончик ножа, вибрирующий тысячами мелких движений, коснулся кожи у самого корня волоска.
Он повёл триммер медленно, мучительно медленно, вдоль внутреннего края губы. Прибор выбривал чистую полосу. Том видел, как тонкие волоски исчезают, обнажая гладкую, нежную кожу под ними, которая казалась ещё более уязвимой. Он чувствовал под пальцами, как губа подрагивает от вибрации. Ему приходилось постоянно менять угол, аккуратно поддевая каждый волосок в труднодоступной складке. Потом он перешёл к другой малой губе, снова раздвинув их пальцами, чтобы добраться до нескольких волосков. Здесь он брил особенно осторожно, боясь дотронуться до самой слизистой. Он водил прибором крошечными, почти точечными движениями, сбривая последние волоски, которые росли по самому краю, где кожа переходила в более тёмную, влажную ткань.
— Внутреннюю поверхность больших губ тоже, — монотонно прошептала Эмили, уставившись в потолок. — Там тоже есть.
Он кивнул, хотя она не видела. Он раздвинул большие губы шире, обнажая их внутреннюю, более светлую сторону. Там волосы росли реже, но были такие же тёмные. Он провёл триммером по этой нежной коже, натягивая её пальцами, чтобы сделать поверхность ровной. Каждое движение, каждый сбритый волосок отмечался тихим жужжанием и оставлял после себя участок идеально гладкой кожи. Когда он закончил, перед ним открылась совершенно голая, выбритая начисто вульва. От лобка до самого ануса не осталось ни единого волоска. Набухшие малые половые губы, тёмно-розовые и влажные, заметно выступающие из-под больших, обрамляли узкую, чуть приоткрытую щель влагалища, блестящую от её естественной смазки, обнажённую до неприличия, до оскорбительной откровенности. Вся её пизда теперь абсолютно голая — гладкая, розовая, влажная. Воздух холодно щипал нежную кожу, с которой сбрили каждый волосок. Каждая складочка, каждый изгиб были обнажены, выставлены на показ. В её голове, поверх ужаса и стыда, пронеслась ясная, леденящая мысль: теперь она была готова к использованию.
— Всё… чисто? — спросила она, уже не глядя, её голос был плоским.
— Д-да… — прошептал он, отводя взгляд от результата своей работы.
— Хорошо. Теперь… анус.
Она заставила себя перевернуться на бок, спиной к нему. Это движение было самым унизительным. Она подтянула верхнюю ногу к груди, обхватив её рукой, и раздвинула ягодицы, открыв ему сокровенную, тёмную складку своего тела.
— Здесь… тоже нужно раздвинуть кожу пальцами. И брить очень-очень осторожно.
Она слышала его прерывистое дыхание, чувствовала, как его взгляд жжёт её кожу в этом последнем, не предназначенном для его глаз месте. Потом прикосновение пальцев, натягивающих кожу вокруг ануса. И снова — жужжание, теперь совсем рядом, в самой глубине её позора. Вибрация проходила прямо внутрь, вызывая мурашки и новый приступ тошноты. Она лежала неподвижно, слезы текли по ее лицу. Она отдала ему всё. Каждый сантиметр. Каждую тайну. Каждый последний островок стыда. Теперь её тело было не просто голым. Оно было готовым к употреблению.
Триммер замолчал. Наступила тишина, густая и тяжёлая.
— Всё, — прошептал он. — Всё, мама.
В его голосе не было облегчения. Только та же пустота, что и у неё. Работа была сделана. Приказ выполнен. Они перешли ещё одну черту, за которой уже не было ничего человеческого.
Эмили села, подтянув колени к груди, и обхватила ноги руками — так, будто пыталась сделать себя меньше, компактнее, менее заметной в этом белом, стерильном пространстве, где каждое дыхание, каждый шорох кожи о матрас записывался камерами. Она держалась за лодыжки, пальцы слегка впивались в плоть, будто пытаясь удержать реальность — хоть какую-то. Том сел рядом, не прикасаясь, но и не отдаляясь, как будто между ними уже не было воздуха — только тихое, общее дыхание, только тепло, исходящее друг от друга, несмотря на страх.
Он непроизвольно бросал на неё короткие взгляды — мимолётные, будто случайные, но в них уже не было прежнего стыда, а что-то новое, почти невольное: она была прекрасна. Даже сейчас. Даже здесь. Голая, с синяками на запястьях, с припухшими губами и следами слёз на щеках. Её лицо — с выдающимися скулами, с зелёными глазами, в которых ещё не погас огонь, с чёрными волосами, растрёпанными, но блестящими — казалось вырезанным из камня рукой мастера, который знал, что такое женская красота. Её грудь — небольшая, но упругая, с розовыми сосками, чуть потемневшими от возбуждения и холода — прижималась к её коленям, и каждый её вдох заставлял её чуть подниматься и опускаться, как волна. Её ноги — стройные, подтянутые, с лёгким загаром на голенях, с аккуратными ступнями — были напряжены, но не дрожали. Она держалась.
И вдруг Том тихо, почти шёпотом, не глядя на неё, спросил:
— Мам… они найдут нас?
Эмили не повернула головы. Она смотрела в угол ниши, где мерцала красная точка камеры, и в её голосе не было лжи — только решимость, как сталь под ржавчиной:
— Да, солнышко. Тётя Клэр и дядя Марк приложат все усилия, чтобы найти нас.
Они сидели ещё долго — не обнимаясь, не разговаривая, просто были. Иногда перебрасывались фразами — короткими, как искры в темноте:
