И вдруг он замедлился. Не резко. Не от усталости. А остановился внутри неё, прижался всем телом, щекой — к её ключице, губами — к шее, и замер, как будто собирался с духом. Его дыхание стало поверхностным, руки слегка дрожали. Он чувствовал её влажную тесноту вокруг себя, предательский, захватывающий жар, и вопрос, который горел в нём с того утра, наконец вырвался наружу, перекрыв всё — и страх, и стыд.
— Мам… — прошептал он, почти беззвучно, и его губы, прижатые к её коже, чуть дёрнулись, — а ты... а ты ... а тебе... бывает приятно?
Эмили почувствовала, как её собственное тело откликнулось на этот вопрос судорожным, горячим сжатием глубоко внутри. Он попал в самую суть — в то растущее, предательское возбуждение, которое она сама только что осознала и пыталась задавить. Но тут она поняла. Ей нужно поддержать его, дать ему ту опору, которая теперь была только в этом. Её вырвавшийся помимо ее воли ответ, перестал быть ложью.
— Да, — прошептала она, и её голос прозвучал хрипло, но с новой, непривычной прямотой. — Да, сынок. Мне... приятно. Чувствовать тебя... внутри.... вот так.
Сказав это вслух, она словно открыла в себе последний шлюз, сдерживающий этот тёмный, влажный поток. Стыд, отчаянно цеплявшийся за остатки её прежнего «я», отступил. Эмили перестала сдерживаться. Её ноги обхватили его поясницу, пятки впились ему в спину, и она сама, мощно и жадно, двигала тазом навстречу каждому его толчку, поглощая его до самого основания.
Всё, что копилось годами — пустота после развода, холодные ночи, вынужденное воздержание, смутное, подавляемое желание, которое она хоронила под заботами матери-одиночки, — всё это, вдруг нашло выход. Тело, взбунтовалось и потребовало своё.
Она не сдерживала стоны. Её дыхание превратилось в хриплые, отрывисты, крики. Она чувствовала, как нарастает то самое, давно забытое напряжение в самой глубине — жгучее, неумолимое.
— Том… я… — успела она выдохнуть, глаза закатились, пальцы впились ему в плечи.
И тут он, не в силах больше сдерживаться под напором её яростных движений, дико застонал, тело его напряглось в последнем, отчаянном толчке, и она почувствовала как из него вырывается горячая, пульсирующая струя.
Это стало последней каплей. Спазм, сокрушительный и всепоглощающий, вырвавшись из глубины ее пульсирующего лона, затопил волнами наслаждения всё сознание. Она закричала — не сдавленно, не стыдливо, а громко, хрипло, на разрыв, отдавшись этой волне полностью. Её тело выгнулось дугой, пизда судорожно сжимала член сына, выжимая из него остатки спермы. Крик эхом раскатился по бетонным стенам, непристойный и очищающий, сметающий последние остатки той женщины, которой она была раньше. Она кончила. По-настоящему. И в этом падении не было уже ни стыда, ни борьбы — только животная, всепоглощающая разрядка.
Сознание вернулось к ней тяжёлой, липкой волной. Первым, что она увидела, было лицо Тома прямо над собой — бледное, с широко раскрытыми испуганными глазами. Его член всё ещё был внутри неё. Он замер, боясь пошевелиться.
— Мам… — его голос сорвался на шепоте. — Тебе… тебе больно? Ты так кричала…
Эмили, не говоря ни слова, обняла его. Одной рукой она прижала его голову к своей груди, чувствуя, как бешено бьётся его сердце. Другой — мягко провела по его спине.
— Нет, малыш, не больно, — прошептала она, и её голос был хриплым, но тёплым, непривычно ласковым. — Я… я… я… кончила.
Он замолк, прислушиваясь к её словам, к стуку её сердца. И в этот момент она почувствовала знакомое изменение. Его член, начал наполняться с новой силой, снова становясь твёрдым и требовательным.
Эмили прижала его к себе сильнее, её пальцы вцепились в его волосы, спутанные и влажные. И прежде чем разум успел протестовать, слова вырвались сами, шёпотом, полным тёмной, влажной нежности:
— Поцелуй… Поцелуй меня здесь, сынок.
Её рука скользнула между их тел, мягко направила его губы к её груди, к набухшему, тёмно-розовому соску.
— Пососи маму… как раньше… когда был маленьким…
Том замер на миг, а потом, повинуясь её просьбе и собственному внезапно вспыхнувшему голоду, обхватил её сосок губами. Сначала робко, лишь прикасаясь. Его язык заработал, скользя по ареоле, он кружил вокруг соска, потом прижимался к самому кончику, щекоча и лаская его, а затем, слегка захватывая его между зубами, начинал нежно покусывать и сосать. В тот же миг его бёдра пришли в движение, вгоняя вновь возбуждённый член глубже в её влажную, податливую плоть.
И снова, как от удара тока, волна накрыла её с головой. Но теперь это было не ослепляющее извержение, а что-то другое — глубокое, тёмное, первобытное. Ритмичное сосание её груди и толчки внутри сливались в один порочный, безумно возбуждающий цикл. Она закинула голову назад, она уже не пыталась сдерживать стоны. Её тело полностью отдалось этому чудовищному симбиозу, где материнская нежность переплелась с животной похотью, ее сын снова сосал ее грудь и снова входил в вагину, которая, казалось, ждала его все это время.
Остаток вечера прошел как в тумане, они соединялись снова и снова, каждый раз после соития Том вылизывал ее и они начинали новый цикл. Наконец они совсем выбились из сил и просто лежали друг рядом с другом, взявшись за руки.
Потом она сказала — тихо, почти шёпотом:
— Нам надо помыться.
Они подошли к крану. Сначала почистили зубы — непривычно долго и тщательно, с новой пастой, которая оставляла во рту резковатый, мятный холод. Потом — холодная вода по коже: сначала лицо, потом шея, грудь, живот, бёдра, ноги, спина. Вытереться было практически нечем — полотенец не было, только маленький кусочек тряпочки, размером с носовой платок, который Эмили нашла висящим на решетке, закрывающей воздуховод. Но, к счастью, в бункере было тепло, даже немного жарко.
Они легли на матрас. Эмили опустилась на спину, и Том сразу прижался к её боку, уткнувшись лицом в её шею. Его рука, неуверенно, легла ей на живот, потом медленно, будто случайно, скользнула чуть выше — и остановилась у нижнего края её груди. Эмили почувствовала его робкое, застывшее прикосновение.
Не говоря ни слова, она накрыла его ладонь своей и мягко, но решительно сдвинула вверх. Его пальцы коснулись тёплой, упругой кожи, а затем — уже твёрдого, чувствительного соска.
Том вздрогнул, но не убрал руку. Через секунду его большой палец начал двигаться — сначала почти незаметно, просто скользя по возвышению ареола, потом — осторожно, кончиком пальца касаясь самого соска. Движения были неумелыми, но настойчивыми. Эмили зажмурилась, подавляя стон, когда он слегка сжал сосок между подушечками пальцев, затем снова начал водить по нему медленными кругами.
Постепенно его движения становились всё более ленивыми, тяжёлыми от накатившей усталости. Давление пальцев ослабевало, ритм замедлялся, пока не превратился в едва ощутимое, сонное поглаживание. Его дыхание стало глубоким и ровным, горячим у неё на шее. Рука окончательно обмякла, но так и осталась лежать на её груди, ладонь теплой чашечкой прикрывая сосок, как будто охраняя последнее, что у него осталось.
Он заснул.
Эмили осталась в бодрствовании.
Она лежала, глядя в потолок, в красную точку камеры, и в её голове, как в бесконечной петле, проигрывался тот день.
Если бы мы не остановились… если бы Том потерпел… если бы я проехала до заправки… Машина уже плохо заводилась неделю — но откладывала — «завтра с утра, успею», «не так уж и срочно», «в сервисе очередь» — и теперь это «завтра» не наступило никогда.
А Виктор… он подъехал — не резко, не суетливо, а идеально: лицо, как будто сошло с обложки журнала «Надёжные люди»: спокойные глаза, лёгкая улыбка, голос — тёплый, с едва уловимой хрипотцой, будто от долгого разговора с клиентом, и акцент — не резкий, а приятный. И она поверила. Не потому что была глупой. А потому что хотела верить — в чудо, в помощь, в то, что мир ещё не сломался окончательно.
Потом мысли переключились на газету.
Марк… Он может поднять шум. Он должен. Но будет ли он бороться? Или ему удобнее будет принять версию с аварией? Экспертиза — дорого. Время — дороже. А его репутация — дороже всего. Да, он адвокат. Но чей? Не героев. Не жертв. А тех, кто платит, много, очень много платит. А они — мертвы. Или нет?
Клэр… Её родная сестра. Она должна знать: Эмили никогда не пила за рулём. Никогда. Даже бокал вина. Клэр должна убедить Марка… но… будет ли она? Клэр уже какой год никогда не звонила первой. Все их последние разговоры — о пластике, о массаже лица у нового специалиста в Беверли, о том, «как трудно найти хорошего косметолога, который не переборщит с ботоксом». Ей было неинтересно — как Том учится, как Эмили справляется одна, как они живут. Ей интересно только одно — как она выглядит.
И в этой мысли — не злость. Не обида. Глубокий, ледяной страх. А вдруг они решат, что это слишком сложно? Что проще закрыть дело?
Она закрыла глаза.
И тут её накрыла новая волна — не страха, а стыда. Горячего, удушающего, сжимающего горло. Стыда от того, что её тело не просто подчинилось, а отозвалось диким, неконтролируемым наслаждением. От крика, который вырвался из самой глубины, от судорожных объятий, от того, как она сама направляла его губы к своей груди. Она не просто терпела — она кончила. Под собственным сыном. Эта мысль жгла изнутри, как расплавленный металл.
