Она резко сжала мышцами влагалища его член, и почувствовала, как он вздрогнул внутри неё от неожиданности и интенсивной волны наслаждения, заставившей его застонать.
— Чувствуешь? — её голос был низким, почти хриплым от усилия. — Это тепло. Эту жизнь. Мы живы, Том. И нас теперь только двое. Только ты и я. И у нас одна задача — выжить, выжить любой ценой.
Она наклонилась так близко, что их лбы почти соприкоснулись.
— Посмотри вокруг. Нам тепло. Нас кормят дважды в день качественной едой. У нас есть вода и чистый, свежий воздух. Он не бьёт нас без причины, у него есть чёткие правила. У нас есть всё, чтобы выжить. Мы должны делать всё, что требует Виктор. Всё. Пока мы ему интересны — мы существуем. А пока мы существуем — у нас есть шанс. Не на чудо, нет. На возможность. Если когда-нибудь он совершит ошибку и появится хоть малейшая возможность — мы будем готовы.
Эмили снова выпрямилась, взяв его руки и прижав их к своим мокрым, тёплым бёдрам, заставляя его чувствовать каждое своё движение.
— Но чтобы быть готовыми, нельзя ждать, нельзя надеяться. Надежда — это яд. Она забирает силы. Потому что каждое утро ты будешь просыпаться с вопросом: «Может, сегодня?» А каждый вечер — засыпать с ледяным камнем разочарования в груди, потому что ничего не случилось. Так нельзя. Это убьет изнутри ещё быстрее, чем он.
Она снова сжала его внутри себя.
— Мы должны жить текущим моментом. Только им. — Она сделала глубокое, размеренное движение бёдрами, подчёркивая каждое слово физически. — Наша задача — пережить этот момент. Потом следующий. И следующий. И так — до тех пор, пока дышим.
Том молчал. Его пальцы, всё ещё лежащие на её бёдрах, слегка дрогнули, и через мгновение он тихо спросил, голос чуть сорвался, но в нём не было крика — только последняя попытка удержать что-то своё:
— А что будет с нашим домом? С нашими вещами? С моими… моими комиксами?
Это был последний, слабый отголосок того мальчика, который ещё цеплялся за тени старого мира.
Эмили на мгновение замерла на нём, и в её глазах мелькнула вспышка чего-то похожего на грусть, но тут же погасла.
— Дом? — Она произнесла это слово так, будто пробовала его на вкус. — Мы официально мертвы. Поэтому дом, наш дом, перейдёт по наследству к твоей тёте Клэр, моей милой, безутешной родной сестрёнке.
— Она презирала наш дом. Считала его недостойным себя, слишком старым, слишком скромным для её статуса. Говорила, что в таком могут жить только неудачники.
Она снова начала двигаться, но теперь её движения были механическими, как у станка, выбивающего штамп на металле.
— Ей и Марку он не нужен. Как только она оформит все бумаги — а она это сделает быстро, Марк ей поможет, — она выставит его на продажу. А деньги, потратит их, может, на новую машину или на очередную пластику груди.
Она наклонилась.
— А наши вещи… твои комиксы, мои платья, твои игрушки… всё, что не представляет ценности… всё это просто выкинут.
— Мам… — его голос сорвался в шёпот, полный потерянности. — А что же тогда у нас осталось?
Эмили на мгновение полностью остановилась, замерла над ним. Тишина, нарушаемая только их тяжёлым дыханием и гудением вентиляции, стала вдруг оглушительной. Потом она медленно выпрямилась, но не слезая с него. Она провела руками по своим бёдрам — долгим, почти бесстрастным жестом, как будто она оценивала товар. Пальцы скользнули вверх, по животу, коснулись рёбер, обвели круги вокруг сосков, резко выделявшихся на бледной коже.
— Посмотри, — сказала она, и в её голосе не было ни вызова, ни стыда, только леденящая констатация. — У нас осталось вот это. Мое тело. И твоё тело. Больше — ничего. Абсолютно ничего. У нас нет одежды, чтобы прикрыться. Нет даже пары трусов. Нет зубных щёток, а те что есть - это Виктора. Нет книг. Нет игрушек. Нет фотографий. Нет ничего.
Её взгляд вернулся к Тому, и в нём вспыхнула странная, мрачная решимость.
— Остались только мы. Ты и я. И наши пять дырочек. — Она произнесла это слово отчётливо, без содрогания. — Две твоих и три моих. Это всё, что у нас есть. Всё, что мы можем предложить этому миру, чтобы остаться в живых.
Том замолчал, но через несколько секунд его губы снова шевельнулись, выдавая ещё один обломок его прежнего мира.
— А моя школа? — спросил он, и в его голосе прозвучала не надежда, а скорее растерянное любопытство. — Я… я больше не пойду? А мои друзья… Майкл и Дэнни… Они же будут спрашивать…
Это были вопросы ребёнка, который ещё не до конца осознал масштаб катастрофы. Он спрашивал о завтрашнем уроке, когда у него уже не было завтра.
Эмили услышала в его голосе этот детский отголосок, и что-то в её взгляде смягчилось.
— Школы больше не будет, малыш, — сказала она, и её голос приобрёл странный, почти учительский оттенок. — Все эти формулы, даты, правила… Ни одно из них не спасёт нас здесь.
Она сделала паузу, позволив ему ощутить пустоту этого утверждения, а затем её тон изменился, стал почти соблазнительным, как будто она предлагала ему запретный плод вместо утраченного рая.
— Но зато… нет больше контрольных. Никаких скучных уроков. Никаких глупых учителей, которые вечно ворчат. И не надо зубрить всю эту чушь, которая никому не нужна.
Она наклонилась к его уху, и её шёпот был горячим и интимным, полным извращённой гордости.
— А твои друзья… Майкл и Дэнни… Они там, наверху, только и мечтают, чтобы хоть раз в жизни увидеть женскую письку. А ты… — её губы коснулись его мочки уха. — Ты уже её не просто видел. Ты её ебешь. И лижешь. И знаешь её вкус. И это не какая-то чужая писька, малыш. Это писька твоей мамы. И она принадлежит тебе навсегда.
Ощущение было двойным. Глубокое, всепоглощающее опустошение — от осознания, что она, мать, говорит такое своему ребёнку. И одновременно — острый, тёмный прилив освобождения. Она сбросила последние оковы. Больше не надо притворяться. Не надо лгать о светлом будущем. Можно говорить самую грязную, самую животную правду, потому что другой правды больше не существует.
Её лицо приблизилось к его, глаза горели странным, лихорадочным блеском.
— Так что забудь про всё. Про школу, про друзей, про дом. Всё, что у нас осталось, — её голос сорвался на низкую, хриплую ноту, — это твой твёрдый член и моя мокрая пизда. Вот и весь наш мир. И все что мы можем делать — это ебаться до потери пульса.
Она откинула голову назад, выпустив из груди долгий, дикий стон. Одной рукой она упёрлась в его бедро для опоры, а другую резко опустила между своих ног. Её пальцы впились в разбухший, чувствительный клитор и начали яростно ласкать его, водя по пальцами из стороны в сторону. Её бедра задвигались с бешеной скоростью, она прыгала на его члене не просто с силой, а с животной, необузданной жадностью. Её мокрая пизда полностью принимала его внутрь и выпускала обратно, издавая хлюпающие, непристойно громкие звуки. Она ебалась, как будто это был единственный способ доказать, что она ещё жива, что она ещё что-то чувствует, что у неё ещё осталось хоть что-то своё — эта похоть, эта боль, эта связь.
Том, захваченный вихрем её движений, инстинктивно вцепился руками в её талию. Он не просто лежал — его бёдра начали встречные толчки, мощные и ритмичные, вгоняя член в неё с такой силой, что их тела сходились с глухим, мокрым шлепком. Они не целовались, не смотрели в глаза. Они просто ебались. Отчаянно, грязно, с полной отдачей этой единственной доступной им животной функции.
И оргазмы нахлынули на них почти одновременно — бурные, конвульсивные, вырывающиеся из горла не крики, а хриплые, надрывные вопли. Эмили затряслась, её пальцы замерли на клиторе, её внутренности судорожно сжались вокруг пульсирующего члена Тома. Он выгнулся дугой, его яички подтянулись, и он выплеснул в неё горячую струю, чувствуя, как её тело в ответ выжимает из него каждую каплю. Они застыли в этой позе на несколько секунд — спина Эмили выгнута, тело Тома напряжено до предела, — объединённые последними спазмами чудовищного, но неоспоримо совместного освобождения.
Глава 12. Течка.
Они лежали так, слипшиеся, липкие, пахнущие сексом и отчаянием, в абсолютной тишине, нарушаемой только их тяжёлым дыханием. Через несколько минут Эмили, не говоря ни слова, медленно приподнялась, с мокрым хлюпающим звуком соскользнула с его члена и опустилась рядом на спину, широко раздвинув усталые ноги.
Том, движимый усвоенным до автоматизма ритуалом, сразу же переместился между её ног. Его голова опустилась к её промежности, и он приник губами к её размягчённым, влажным от их смешанных жидкостей складкам, начав вылизывать её привычными, тщательными движениями. Его язык скользил по большим и малым половым губам, забирался в каждую складку, вычищая остатки спермы и смазки.
Но через несколько секунд его движения замедлились, а затем он резко отстранился, отпрянув назад. Его лицо исказилось испугом. В тусклом свете камеры он видел не просто прозрачную слизь — в ней были густые, тёмно-красные, прожилки. Его собственные губы и подбородок были испачканы.
— Мам! — в его голосе зазвенела паника. — Мам, что это? У тебя там… кровь! Там кровь!
Эмили, нахмурившись, приподнялась на локтях. Она не почувствовала резкой боли — только знакомую, тянущую тяжесть внизу живота, которую стресс и шок отодвинули на второй план. Теперь же, сосредоточившись, она её ощутила. Она протянула руку вниз, к промежности. Указательный и средний палец осторожно раздвинули её половые губы и скользнули внутрь, на пару сантиметров. Она вынула их и поднесла кончики пальцев к глазам. На них был характерный тёмно-красный, почти коричневый след. Тело, несмотря ни на что, продолжало жить по своим циклам. Просто месячные. Начались с задержкой из-за шока, а теперь пришли, как злая насмешка.
