Она попыталась вырваться, рванула вперёд — и повисла на руках. Боль пронзила до ключиц, до шеи. Она вскрикнула снова, но не от боли — от бессилия, но Виктор просто отступил на шаг, наблюдая за ней с холодным, почти научным интересом, будто изучая реакцию подопытного животного. Ее крики отскакивали от голых бетонных стен, возвращаясь к ней жалким, беспомощным эхом. Ее угрозы повисли в стерильном воздухе, не достигнув цели. Она была абсолютно, полностью в его власти, и ее крик был последним, отчаянным выдохом того мира, где такие слова имели значение.
— Пожалуйста... — уже тише, почти шёпотом, но с такой концентрацией отчаяния, что каждый звук дрожал. — Он мой сын... Он просто хочет домой...
Виктор развернулся и тем же неторопливым шагом подошел к Тому, который забился в комок на холодном полу. Эмили закричала, ее голос сорвался в истеричный визг — Нет! Не трогай его! Отойди от него!
Он проигнорировал ее. Его движения были выверены и безжалостны. Он сорвал скотч с шеи Тома, и холщовый мешок отпал, открыв бледное, залитое слезами и перекошенное ужасом лицо. Том зажмурился от яркого света, его маленькое тело сотрясала мелкая дрожь. Затем Виктор взял его за подбородок, крепко сжал и резко дернул скотч с губ. Том вскрикнул от боли и судорожно, жадно глотнул воздух.
Виктор быстро разрезал скотч, скреплявший ноги Тома, снял браслеты с лодыжек. Раздался щелчок - наручники расстегнулись. На мгновение Том не понимал, что произошло, просто глядя на свои освобожденные, но онемевшие запястья.
— Том! — крикнула Эмили, и в ее голосе была не только надежда, но и дикий, всепоглощающий страх.
И тогда инстинкт сработал. Том, не думая, не глядя на человека, стоявшего над ним, рванулся с места. Он не побежал к двери — этот шанс был призрачным. Он бросился к единственному островку безопасности в этом аду — к матери. Он врезался в нее, обхватил ее руками, прижимаясь лицом к ее груди, и разрыдался — не тихими всхлипами, а глухими, захлебывающимися рыданиями полного отчаяния.
Эмили изогнулась, пытаясь хоть как-то прикрыть его своим телом, ее связанные руки были высоко подняты над головой. Она прошептала сквозь слезы, слова путались и теряли смысл — Тихо, солнышко, тихо... все хорошо... мама здесь... — Но ее собственное тело дрожало не меньше его, и каждое ее слово было ложью, которую они оба слышали. Она не могла его обнять, не могла даже по-настоящему прикоснуться к нему. Она могла только чувствовать как дрожит его тело и осознавать, что не в силах его защитить. Это осознание было горше любой физической боли.
Виктор подошел к Эмили. Щелчок наручников прозвучал как выстрел. Острая боль хлынула в онемевшие руки, и Эмили, не удержав равновесия, грузно рухнула на колени на холодный бетон. Она инстинктивно обхватила онемевшие запястья, пытаясь вдохнуть сквозь спазм.
В это время Виктор, не проявляя ни малейшей спешки, подошел к стальному шкафу, достал большой черный полиэтиленовый мешок для строительного мусора и бросил его на пол перед ней. Звук шуршащего пластика был до жути обыденным.
— Раздевайтесь, — произнес он тихим, ровным голосом, в котором не было ни злобы, ни угрозы, лишь холодный четкий приказ. — Одежду в мешок.
Воздух вырвался из легких Эмили, словно от удара. Она застыла, не в силах пошевелиться. Ее разум отказывался воспринимать эти слова. Она подняла на Виктора глаза, полые от ужаса, ища в его взгляде хоть намек на человечность, на шанс.
— Нет... — прошептала она, ее голос дрожал. — Пожалуйста... он мой сын... не при нем... Не заставляйте меня...
— Одежду. В мешок, — повторил Виктор с той же ледяной методичностью. Он не повысил голос, не сделал угрожающего жеста. Но его неподвижная поза, его спокойный, ничего не выражающий взгляд были страшнее любой крика. Он не требовал, он констатировал неизбежность. И в этой тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием Тома, Эмили с ужасом поняла, что у нее нет выбора. Что каждое «нет» будет стоить ей или ее сыну боли, и в конечном счете все равно закончится тем же. Это была не просьба. Это был приговор.
Секунды тянулись, превращаясь в вечность. Эмили и Том застыли, словно пара кроликов перед удавом. Их тела напряглись, воля была парализована ужасом перед предстоящим унижением. Они не двигались, надеясь, что этот кошмар пройдет как-то сам собой, как страшный сон.
Он не прошел.
Виктор не стал повторять. Он просто сделал шаг в сторону Тома. Его рука с шокером взметнулась. Раздался тот самый сухой, щелкающий треск, и Том вскрикнул — коротко, пронзительно — и затрясся, падая на пол.
— НЕТ! — вырвался вопль из горла Эмили, в котором было все — и ярость, и отчаяние, и животный страх. Она бросилась к сыну, накрыв его своим телом, как щитом, хотя и понимала всю бесполезность этого жеста. Она прижимала его дергающееся в конвульсиях тело, рыдая и гладя его по голове. — Прости, прости, солнышко, прости...
Виктор стоял над ними, бесстрастный, как робот. Он не торопился. Давал конвульсиям стихнуть, давал страху достичь своей пиковой точки.
— Одежду. В мешок, — прозвучал его голос с прежней, леденящей душу тишиной. Никаких эмоций. Просто констатация.
Эмили подняла на него взгляд. Слезы текли по ее лицу, но в них теперь не было мольбы. Было лишь пустое, бездонное отчаяние. Она увидела в его глазах не злость, а холодную готовность повторить процедуру снова и снова, пока его приказ не будет исполнен. И она поняла. Поняла, что ее стыд, ее достоинство, ее личность — все это ничего не стоит против одного щелчка шокера, направленного в ее сына.
Она медленно, будто ее конечности были налиты свинцом, поднялась с пола. Ее пальцы дрожали так, что она с трудом расстегнула первую пуговицу на блузке. Потом вторую. Она не смотрела на Виктора, не смотрела на Тома. Она смотрела в пустоту, пытаясь мысленно отключиться, уйти от себя.
Том, придя в себя, с ужасом смотрел на мать. Он видел, как ее пальцы скользят по пуговицам, как она, рыдая, стягивает с себя блузку и бросает ее в черный, шуршащий мешок. Его собственное тело пронзила новая, странная дрожь — дрожь стыда и предательства. Но память о боли, о диком спазме мышц была сильнее. Он, всхлипывая, отводя взгляд, начал стаскивать с себя футболку. Его маленькие, худые руки тряслись, он путался в ткани, но делал это, повинуясь инстинкту самосохранения, который кричал ему — Подчинись, и боль прекратится.
Они раздевались молча, под холодным, наблюдающим взглядом Виктора, и каждый сброшенный предмет одежды был еще одним шагом вглубь этой новой, ужасной реальности, где они были уже не людьми, а просто объектами. Объектами, которые должны подчиняться.
Они замерли, дрожа от холода и унижения, в нижнем белье на ледяном бетоне. Черный мешок у их ног уже был наполовину заполнен их прошлой жизнью — джинсами, футболками, носками. Казалось, это предел, дно позора, ниже которого уже некуда.
Но дно всегда оказывается глубже.
— Все, — произнес Виктор тем же ровным, бесстрастным голосом.
Эмили смотрела на него, не веря. Ее руки инстинктивно скрестились на груди, прикрывая бюстгальтер. Ее тело сжалось, пытаясь стать меньше, стать невидимым.
— Нет... — ее голос был хриплым шепотом, полным мольбы. — Пожалуйста... не заставляйте меня... не при нем.
Она смотрела на Виктора, умоляя, пытаясь достучаться до какой-то, любой, человеческой черты. Ее материнский инстинкт восставал против этого последнего, самого сокрушительного акта разрушения.
Виктор не ответил. Он медленно перевел взгляд на Тома. Его рука с шокером даже не дрогнула. Он просто смотрел на него, и этого было достаточно.
Том понял этот взгляд. Он сжался и зажмурился, готовясь к новой боли.
— Хорошо! — крикнула Эмили, ее сопротивление рухнуло в одно мгновение под тяжестью этого молчаливого взгляда. Слезы текли по ее лицу ручьями, но ее пальцы, дрожа и путаясь, потянулись за спину, к застежке бюстгальтера. Щелчок. Бретели соскользнули с плеч. Она не смотрела на сына, не смотрела на мучителя. Она смотрела в стену, пытаясь отключиться, умереть заживо, пока ее тело выполняет эти действия. Она сбросила лифчик в мешок, затем, задержав дыхание, стянула трусики. И застыла, голая, прикрывая одной рукой грудь, другой — лобок, ее тело пылало от стыда.
— Теперь ты, — сказал Виктор, глядя на Тома.
Том дрожал. Глаза были полны ужаса и стыда. Он не смотрел на мать. Не мог.
— Я... я не могу... — прошептал он.
— Снимай, — холодно и спокойно повторил Виктор.
Том, понимая, что отступления нет, начал судорожно стаскивать с себя трусы. Его худое, детское тело съежилось от холода и ужаса. Он пытался прикрыться руками, его плечи тряслись от беззвучных рыданий.
Теперь они стояли полностью обнаженные. Двое людей, лишенные не только одежды, но и последних следов того, что делало их личностями в их собственных глазах. Воздух бункера, стерильный и холодный, касался их кожи, словно отмечая их как новую собственность. Собственность Виктора.
Виктор наблюдал за ними несколько секунд, его холодный бесстрастный взгляд скользнул по их обнаженным, дрожащим телам, будто проводя окончательную инвентаризацию. Затем он так же методично повернулся к стальному шкафу и достал оттуда маленький, прозрачный полиэтиленовый пакет с zip-застежкой, точно такой, в котором обычно хранят мелкие детали.
Он подошел к Эмили и протянул ей пакет. Его голос не изменился, оставаясь ровным и деловым, будто он отдавал распоряжение на стройплощадке.
— Сережки. Кольца. Цепочку. В пакет.
Эмили, все еще пытаясь прикрыться руками, смотрела на маленький пакетик в его руке. Это была такая мелочь в сравнении со всем, что уже произошло. Но в этой мелочи заключалась последняя, крошечная частица ее самой. Сережки — подарок сестры на тридцатилетие. Простая цепочка с маленьким кулоном — она почти никогда ее не снимала. И обручальное кольцо, которое она, несмотря на развод, продолжала носить — не из-за памяти о муже, а как символ надежды, когда-то давно, на счастливую семью.
