Но почти сразу, сквозь пелену стыда, пробилась другая, холодная и расчётливая. А Том? Он видел её крик, её конвульсии. И спросил, не причинил ли он ей боль. Если бы она зажалась, отвернулась, скрыла свою реакцию — он бы и вправду решил, что делает ей больно. И тогда страх причинить страдание матери парализовал бы его, сломал бы тот хрупкий, необходимый для выживания механизм. Её откровенность, её признание, что она кончила, пусть и чудовищное в своей сути, дало ему уверенность. Он — причина её удовольствия. И для того, чтобы выполнять эти чертовы десять раз в день, день за днём, ему нужно была именно это.
Она закрыла глаза. И заснула — даже не от усталости, а от перегрузки.
Глава 9. Фото
Сон был беспокойным, прерывистым, с картинками: красная машина на дне обрыва, Виктор с шокером в руке, Том с открытым ртом, полным спермы, и вдалеке — тень человека, который мог бы прийти, но не идёт.
Под утро Эмили снилось, что она дома, на кухне, стоит у плиты, готовит омлет с ветчиной и сыром, как любит Том. Сквозь окно льётся утренний солнечный свет — тёплый, золотистый, освещает стол, на котором уже лежат тосты, банка мёда, ее любимая кружка с надписью «Best Mom Ever». Из раскрытого окна доносится щебетание птиц, которое смешивается с тихой джазовой мелодией, доносящейся из старого радиоприёмника на подоконнике. Она улыбается. Скоро надо будить Тома, иначе опоздает в школу. И она счастлива.
И она проснулась.
Но не открыла глаз. Не позволила реальности ворваться. Она лежала неподвижно, прижавшись к телу сына, и изо всех сил цеплялась за остатки сна, за призрачное ощущение тепла плиты, запах омлета, звук джаза. Она вжалась в матрас, стиснула веки, молясь, чтобы это продлилось хоть на секунду дольше.
Потом — звук.
Глухой, маслянистое шипение.
Дверь, — пронеслось где-то на краю сознания. Но нет. Она не пускала эту мысль. Это чайник на плите. Просто чайник. Скоро вставать…
Шаги. Тяжёлые. Быстрые. По бетону. Они врывались в её иллюзию, раскалывая её.
Щ-ххххххххххххх!
Острая, жгучая молния ударила в грудь. Сон разлетелся в прах. Тело выгнулось дугой, сдавленный крик вырвался из спазмированного горла. Рядом — дикий, отчаянный вопль Тома.
Щ-хххх!
Удары посыпались градом — в бок, в живот, в спину, в ноги. Спазм сковал всё тело. Она дергалась на матрасе, захлёбываясь воздухом. Сквозь пелену боли она слышала треск шокера и крики Тома.
Щ-хххх! — её снова тряхнуло.
Щ-хххх! — и снова крик сына.
В короткие, жуткие промежутки между ударами, когда сознание прояснялось на долю секунды, она увидела. Том согнулся калачиком, трясясь в конвульсиях, лицо залито слюной и слезами. И его член. Он стоял. Несмотря на боль, на шок, на судороги — неестественно твёрдый, напряжённый, с багровой головкой, будто насмехаясь над всем, что с ними происходило.
Пятнадцать секунд. Мысль пронеслась, холодная и ясная, сквозь боль.
Собрав в кулак всё, что осталось от воли, Эмили рванулась к нему. Её тело плохо слушалось, мышцы дёргались, но она доползла, перевернула его на спину — он безвольно поддался — и, не теряя ни мгновения, из последних сил, насадила себя на его член. Он вошёл в неё до самого основания одним резким, почти болезненным движением. Она замерла, тяжело дыша, чувствуя под собой всё ещё содрогающееся тело сына и пульсацию внутри себя.
Виктор стоял рядом, держа шокер наготове. На его лице не было ярости — лишь холодное, презрительное выражение, какое бывает у человека, заметившего нечто неприятное и досадное.
— У тебя правило — пятнадцать секунд, — произнёс он ровно, без повышения голоса, но каждая фраза резала воздух, как нож. — Ты проснулась и лежала с закрытыми глазами, делая вид, что спишь. А у твоего щенка уже стоял член. Думала, я этого не замечу? Думала, прокатит?
Эмили бешено прыгала на члене сына, как будто это могло искупить ее вину. Она буквально заголосила:
— Прости! Прости меня! Я не хотела! Я проснулась и… я думала, что ещё сон… я чувствовала его, но я думала — что еще сплю… я… я… забыло про время… я не поняла, что время пошло! Это моя вина! Я должна была открыть глаза и сразу! Я вижу! Я понимаю! Больше не повторится! Никогда! Я буду смотреть! Сразу! Я обещаю! Клянусь!
Виктор молчал. Смотрел. Шокер опустил — но не убрал. И в этом молчании — был шанс.
В панике, хватая сына за запястья, прижала его руки к своей груди, к набухшим, чувствительным соскам, и прошипела ему в лицо, почти не разжимая зубов:
— Ну давай же! Только не лежи просто так как бревно! Да делай же что-нибудь!
Том, всё ещё оглушённый от ударов током, услышал ее. Его руки сжали мамину грудь, пальцы начали мять упругую плоть, большие пальцы нашли соски и принялись тереть их, а затем, инстинктивно схватив ее уже твердые и набухшие соски он начал сдавливать их и крутить, усиливая нажим с каждым движением её бёдер. Его же бёдра, повинуясь давно усвоенному рефлексу, начали коротко, резко подниматься вверх, входя в ритм с её отчаянными движениями.
Виктор холодно наблюдал за этим отчаянным спектаклем покорности. Потом он еле заметно усмехнулся
— Ладно. Здесь есть и моя вина — надо было обозначить утренние процедуры чётче.
Он сделал паузу.
— Вот вам новое правило: утром, сразу после пробуждения. Если ты просыпаешься первой — должна немедленно сесть на член сына. Если просыпается первым Том — он должен немедленно ебать тебя. Все понятно?
— Да! — выдохнула Эмили, с диким, животным облегчением от того, что худшее, кажется, миновало. — Да, всё понятно!
— Хорошо, — кивнул Виктор, и в его тоне вновь появилась та методичная, неумолимая логика. — И вот ещё один момент, для полной ясности. Теперь утренняя ебля до завтрака в счёт дневной нормы не идёт. Десять раз — это отдельно. Уяснила?
— Я поняла, — выдохнула Эмили, её голос был хриплым, но абсолютно чётким, лишённым и тени колебаний. Она продолжала двигаться, её взгляд, полный покорности, был прикован к Виктору. — Всё поняла. Я… мы… будем делать всё в точности. Утром — сразу. А десять раз — это уже после завтрака. И никогда. Никогда больше не нарушим.
— Продолжайте, — коротко бросил Виктор, делая шаг назад. — Ебитесь. А я пока схожу и принесу вам завтрак.
Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Дверь с глухим шипением гидравлики закрылась за ним, оставив их в привычной, гнетущей тишине бункера, нарушаемой только звуками их совокупляющихся тел.
Как только шипение гидравлики стихло, Том, всё ещё находясь внутри неё, спросил сдавленно, с обидой и болью в голосе:
— Мам… а за что он меня… за что он так бил? Я же ничего не сделал…
Эмили почувствовала, как сжимается сердце. Она приостановилась, наклонилась к нему, прижавшись лбом к его лбу.
— Это моя вина, солнышко. Только моя. — её голос дрогнул. — Я проснулась и… притворилась, что ещё сплю. Я знала, что у тебя стоит, но думала, что это всё ещё сон, что времени много… а правила — пятнадцать секунд. Он наказал тебя за мою ошибку. За то, что я не открыла глаза вовремя. Прости меня. Прости, пожалуйста. Это я подвела нас.
Она поцеловала его в щеку, солёную от слёз, и снова начала двигаться, теперь с новой, покаянной нежностью, пытаясь этим движением, этим теплом, хоть как-то облегчить его боль.
— Это больше не повторится, — прошептала она ему. — Я обещаю. Клянусь. Я — твоя мама, я должна была тебя защитить, а не подставить. Я больше не подведу. Никогда.
И, словно подкрепляя свои слова действием, она сжала влагалище вокруг его члена. Это был немой язык её тела, на котором она говорила: «Ты во мне, я с тобой». Каждое сжатие было и лаской, и мольбой, и клятвой, сплетёнными в один физический акт покаяния и покорности новой реальности, где защитить сына можно было только так.
Когда зашипела дверь и вернулся Виктор, Эмили всё ещё сидела на члене сына, двигаясь в усталом, но неумолимом ритме. Виктор молча поставил поднос с едой на пол под решёткой. Затем отошёл к железному шкафу, открыл его и достал оттуда бутылочку с прозрачной густой смазкой.
Он открыл решётку, шагнул в камеру, не спеша снял ботинки, затем брюки. Подойдя к ним сзади, он положил ладонь между лопаток Эмили и сильно, но без жестокости, надавил вниз. Она, подчиняясь нажиму, легла грудью на Тома, продолжая ощущать его член внутри себя. Виктор щёлкнул крышкой бутылочки, выдавил обильную порцию смазки себе на ладонь, смазал свой толстый, внушительный член. Затем нанёс холодную, липкую жидкость ей на анус, размазал пальцем, грубо проникнув внутрь на пару фаланг, готовя вход.
Он взял её за бёдра, пальцы впились в плоть, направил головку своего члена к тёмному, сжатому отверстию — и одним мощным, уверенным движением вошёл. Эмили дёрнулась всем телом, из её горла вырвался сдавленный, хриплый стон, но она не прекратила двигаться на члене сына, лишь сильнее вцепилась пальцами в его плечи.
И тогда она ощутила это в полной мере эту распирающую наполненность. Член Тома, привычный уже, пульсировал глубоко во влагалище, а массивный, как кулак, член Виктора раздвигал узкий анальный проход, входя всё глубже с каждым толчком.
И тут, сквозь шок и унижение, к ней пришла странная мысль-вспышка. Она, наверное, впервые в жизни была благодарна своему бывшему мужу за его настойчивые, а иногда и грубые требования анального секса в последние годы их брака. Если бы не он, этот громадный член Виктора сейчас не просто растягивал бы её — он разорвал бы её на части. Именно тогда, под давлением мужа, она инстинктивно научилась главному — не сжиматься, а наоборот, максимально расслабляться, поддаваться проникновению.
