— Всё в порядке, — её голос звучал устало, но твёрдо. — Это не кровь от раны. Это месячные. Так бывает у женщин… примерно раз в месяц. Чуть меньше. Организм очищается.
Том смотрел на неё, всё ещё не понимая до конца, но успокаиваясь от её тона.
— А… а как долго это будет? — тихо спросил он.
— Дня четыре-пять, — ответила Эмили, и в этот момент её накрыла новая, жгучая волна стыда. Её мальчик. Её сын. Теперь ему придётся вылизывать и это.
Она резко села и обняла Тома, прижав его голову к своей груди.
— Малыш… прости меня, — её голос надломился, в нём впервые за долгое время прозвучала настоящая, несдержанная боль. — Прости, что тебе придётся… вот это… тоже делать. Вылизывать. Это… это последнее, что я хотела бы для тебя.
Том замер в её объятиях, а потом обнял её в ответ, его руки крепко сомкнулись на её спине.
— Я с тобой, — сказал он просто, и в его голосе не было ни отвращения, ни страха, только та самая принятая им решимость. — Ты же сама говорила. Мы вместе. Мы через всё пройдём.
Эмили закрыла глаза, крепко прижав его к себе. Из-под её сомкнутых ресниц выкатилась единственная, горячая слеза и пропала в его волосах. Её сын. Он был готов на всё. Ради неё.
— Ложись, мам, — сказал Том, и в его голосе прозвучала не детская покорность, а тихая, взрослая решимость.
Эмили безмолвно опустилась на спину, снова раздвинув ноги. Она зажмурилась, готовая к отвращению в его глазах, к его неловкости. Но вместо этого она почувствовала, как он пристраивается поудобнее, как его дыхание касается её кожи.
Том внимательно рассматривал её промежность. Она выглядела иначе, чем обычно. Большие и малые половые губы были не просто влажными от возбуждения — они казались более толстыми, набухшими, насыщенно-розовыми, почти багровыми у входа во влагалище. Вместо прозрачной или молочной смазки, из раскрытых складок сочилась густая, тягучая слизь тёмно-красного, почти бурого цвета. Она не текла обильно, а именно мазала, покрывая внутренние поверхности блестящей, липкой плёнкой. Запах тоже изменился — острый, металлический, «ржавый» запах крови смешивался с её обычным мускусным ароматом, создавая новый, плотный и тяжёлый букет.
Том наклонился. Сначала он просто провёл кончиком носа по её лобку, вдыхая этот новый запах, привыкая к нему. Потом его язык, широкий и плоский, осторожно лизнул её снизу вверх, от ануса к клитора. Он ощутил вкус — солёная основа, знакомый вкус её тела, но поверх него — явный, доминирующий привкус меди и железа, тёплый и живой. Он не отпрянул. Он сделал ещё один, более уверенный проход языком, собирая густую слизь. Она была не такой жидкой, как кровь из пореза, а более плотной, желеобразной. Он работал методично, тщательно: широкими движениями очищал большие губы, потом осторожно раздвинул их пальцами и языком вылизывал более нежные, набухшие малые губы, собирая все выделения. Он забирался в каждую складку, к самому входу во влагалище, откуда сочилось больше всего.
Эмили лежала с закрытыми глазами, её пальцы вцепились в края матраса. Она чувствовала каждое движение его языка, каждый его вздох. Стыд горел в ней огнём, но она знала: ее мальчик, ее сын делает это ради неё. Ради их выживания. И у неё снова потекли слезы от невыносимого стыда и благодарности.
Вылизав маму, Том приподнялся и устало опустился рядом и лег на бок прижавшись к маме. Эмили перевернулась на бок и обняла его, прижав к своей груди. Её рука легла на его спину и начала медленно, монотонно гладить — жест, сохранившийся из прошлой жизни, но теперь несущий лишь тень утешения. Они так лежали в тишине, слушая, как их дыхание выравнивается.
Потом Эмили тихо сказала, её губы шевельнулись у его виска:
— Нам надо до вечера успеть ещё… девять раз. Но теперь — осторожно. Если пойдёт кровь сильно… будет хуже. И матрас запачкаем.
Она отстранилась и села. Взглядом оценив размеры ниши — два на два с половиной метра — и матрас, она приняла решение. Вместе они подняли матрас, развернули его поперёк камеры. Он лёг идеально, одним краем упершись в одну стену, другим — в противоположную.
— Вот так, — сказала Эмили с деловитой удовлетворенностью. — Теперь голый пол будет под… мной… его я хоть смогу помыть.
Для следующего раза она выбрала позицию, которая казалась ей наиболее практичной. Она легла спиной на край матраса, так что её ягодицы и поясница оказались на голом, холодном бетоне. Ноги она подняла и широко развела.
— Давай, — кивнула она Тому, который уже стоял на коленях между её ног, его член снова был готов.
Он наклонился, вошёл в неё медленно, стараясь контролировать глубину. Их ритм был не яростным, а осторожным и нежным. Её взгляд был прикован к красной точке камеры в потолке, а руки лежали на плечах сына, ощущая напряжение его мышц. Они работали. Просто работали.
Когда дверь открылась и вошел Виктор, они уже ебались в одиннадцатый раз.
Виктор вошёл с подносом в руках: две миски с тушёной говядиной и картофелем, два стакана крепкого чая. Он остановился у решётки и молча наблюдал. Эмили лежала на спине, ноги широко расставлены. Том был сверху, его член глубоко внутри неё, бёдра двигались в размеренном, рабочем ритме. На лице Тома читалась сосредоточенность — не стыд и не страх, а просто сосредоточенность на задаче.
— Как успехи? — спросил Виктор.
Эмили, не прекращая движений, ответила ровным голосом:
— Сейчас одиннадцатый раз.
Виктор усмехнулся, поставив поднос на пол:
— А что так негусто?
В её голосе появилась подобострастная, извиняющаяся нотка:
— Прости… прости, мы стараемся. У меня начались месячные. Боялись испачкать матрас, поэтому перевернули его, чтобы было место. Я всё вымою. Я всё сделаю.
Виктор молча смотрел на них несколько секунд. Потом открыл решётку и шагнул внутрь. Уже без слов, без команд. Они и так всё знали.
Он не спеша снял брюки, аккуратно сложил их у стены, как всегда, и встал на колени над лицом Эмили. Его мошонка, тяжёлая, покрытая редкими тёмными волосками, с проступающими синеватыми венами, оказалась в сантиметрах от её губ.
Эмили не ждала приказа. Она сразу приняла его яички в рот. Сначала одно, обхватив губами, втянув кожу внутрь и начав массировать языком снизу вверх, вдоль вен. Потом второе. Её щёки втянулись, создавая мягкий вакуум.
В тот же миг Том, не прерывая ритмичных движений в матери, потянулся вперёд и взял в рот член Виктора. Сначала головку, затем, продвигаясь глубже, принял почти весь ствол. Губы плотно сомкнулись у основания. Он делал всё так, как учила его мама: не зажиматься, дышать носом.
Виктор не стал ждать. Он взял голову Тома в руки, пальцы впились в чёрные волосы, и начал мерно трахать его рот. Не резко, но глубоко, вводя член полностью, до самого основания, задерживаясь на секунду в горле, прежде чем вытянуть почти полностью и снова войти. Том не сопротивлялся. Он расслаблял горло на входе, сжимал губы на выходе, продолжая при этом двигаться внутри мамы.
Наконец Виктор замер, выгнулся и кончил. Густая, горьковатая сперма хлынула Тому в горло. Мальчик не выплюнул, не закашлялся — он сглотнул, как делал уже не раз. И сразу, не отрываясь от влагалища матери, наклонился и поцеловал её. Глубоко, с открытым ртом, передавая тёплую, солёную, с металлическим привкусом жидкость. Это был не поцелуй, а ритуал. Доказательство их связи и их общего подчинения.
Виктор потрепал Тома по голове — не с лаской, а с холодным одобрением дрессировщика.
— Молодец. Учишься.
Затем он вышел из ниши, пересёк бункер, подошёл к железному шкафу и открыл его двойной замок. Достал оттуда два предмета: плотные, светло-серые тканевые пелёнки с одной стороны гладкие и водоотталкивающие, с другой — мягкие и впитывающие, с резинками по краям. Вернулся и бросил их на матрас.
— Вот. Две. На одной сидишь. Вторую стираешь и сушишь.
Он указал пальцем на решётку у потолка, рядом с вентиляционной.
— Оттуда идёт тёплый воздух. Быстро высушит.
Потом его взгляд перешёл на Тома. На губах Виктора играла лёгкая, почти незаметная улыбка.
— Ну, у тебя работки прибавится. Но это же сладенькая пиздёнка твоей мамочки. Может, даже вкуснее будет, чем обычно.
Он не ждал ответа. Закрыл решётку на засов и, уже поворачиваясь к выходу, бросил через плечо, глядя на Эмили:
— Твой сынок молодец. До вас — ломались на течке.
Дверь бункера закрылась за ним с мягким шипением гидравлики. В тишине, нарушаемой только гулом вентиляции и запахом тушёного мяса, повисли эти слова.
После ухода Виктора в нише повисла тишина, густая и тяжёлая, как вата. Эмили лежала, глядя в потолок, а Том неподвижно замер в ней. Слова Виктора — «ломались на течке» — звенели в ушах, холодным эхом отдаваясь в костях.
Потом Том медленно, почти неуверенно, двинул бёдрами. Не в том рабочем, отстранённом ритме, а осторожно, мягко. Эмили вздохнула, и её руки поднялись, обняли его за спину, притянули ближе. Он опустился на неё всем весом, и они замерли в тесном объятии, его член — тёплый, пульсирующий — глубоко в её утробе.
Они начали двигаться снова. Но теперь это не было выполнением нормы. Это было медленно, почти лениво. Том целовал её шею, её плечо, прижимался щекой к её груди. Эмили гладила его по спине, по волосам, шептала что-то неразборчивое, утешительное. Их тела слились в одном, уставшем, печальном ритме, который был больше похож на укачивание, чем на секс. Это было единственное, что у них осталось от нежности, — эта медленная, влажная близость в темноте, под красным глазом камеры.
