— Пожалуйста... — ее губы едва шевельнулись, но это был уже не протест, а лишь жалкий, последний лепет перед полной капитуляцией.
Виктор не двинулся с места. Он не стал угрожать, не достал шокер. Он просто продолжал держать пакет, и его молчание, его абсолютная, непоколебимая уверенность в том, что его приказ будет выполнен, давили сильнее любого крика.
Ее дрожащие пальцы потянулись к мочке уха. Она сжала глаза от новой волны слез, чувствуя, как с каждым движением она погружается в ад. Щелчок застежки. Одна сережка, потом другая. Они упали в пакет с едва слышным стуком. Затем она с трудом стянула кольцо с пальца — оно застряло на суставе, и ей пришлось приложить усилие. Потом она расстегнула цепочку на шее. Кулон-сердечко упал на дно пакета поверх сережек.
Ее руки снова беспомощно опустились, пытаясь прикрыть наготу. Теперь на ней не осталось ничего. Ни клочка ткани, ни кусочка металла. Она была полностью абсолютно голая.
Виктор молча застегнул застежку на пакете и убрал его в карман. Они были готовы.
Виктор, не глядя на них, коротким жестом указал на одну из ниш, закрытую стальной массивной решеткой. Решетка с тихим скрежетом отъехала в сторону.
— Быстро. Сюда.
Его голос был лишен даже оттенка нетерпения — это была просто команда. Эмили и Том, на подкашивающихся ногах, двинулись вперед. Их обнаженные тела покрылись мурашками от холода и страха.
Как только они оказались внутри, решетка с тем же железным скрежетом задвинулась на место. Глухой щелчок замка прозвучал как приговор.
Виктор молча поднял черный мешок с их одеждой, развернулся и направился к выходу. Массивная дверь бункера открылась и закрылась за ним, оставив их в гробовой тишине, нарушаемой лишь жужжанием вентиляции.
Эмили, дрожа, окинула взглядом их камеру. Пространство было крошечным, почти целиком занятым тонким, потертым матрасом, брошенным прямо на бетон. В стене торчал одинокий кран, под которым виднелось сливное отверстие. В углу — чаша напольного унитаза, вмонтированная в пол. И над всем этим, на потолке, за прочной решеткой, чернели объективы камер. В каждом углу. Воздух — чистый, чувствовался слабый запах антисептика, прямо как в операционной, но под ним угадывался запах чего-то другого, от чего все тело сжималось в комок: пот, страх, моча, отчаяние. Она поняла — здесь уже были люди. Много раз. И они не выходили.
Ужас, холодный и плотный, как свинец, заполнил ее изнутри. Это был не панический страх, а глухое, беспросветное отчаяние. Это было место, откуда не уходят. Место, где человек перестает быть человеком.
Она медленно, как автомат, опустилась на колени на матрас. Том, рыдая, прижался к ней, его худое тело билось в мелкой дрожи. И тут Эмили осознала свою наготу. Жгучий стыд пронзил ее. Она не могла вынести мысли, что сын видит ее так, что этот барьер уничтожен.
— Прости... прости, солнышко... — бессвязно прошептала она и, отодвинувшись от него на несколько сантиметров, скрестила руки на груди, а затем попыталась прикрыть лоно, согнувшись и подтянув колени к подбородку. Это была жалкая, бесполезная попытка сохранить хоть тень того достоинства, того материнского образа, который был разрушен за последние минуты. Она сидела, отвернувшись к стене, трясясь от холода и рыданий, а ее сын, такой же голый и испуганный, сидел рядом, не смея прикоснуться к ней, и оба они понимали, что их мир умер. Осталась только эта клетка.
Время в клетке потеряло свой смысл. Оно текло густой, тягучей смесью страха и отчаяния. Сначала Эмили не замечала ничего, кроме леденящего холода бетона и всепоглощающего стыда. Но потом, постепенно, воздух начал меняться. Сквозь решетку вентиляции повеяло сухим, нагретым воздухом. Стало тепло. Почти жарко. Это неестественное, созданное искусственно тепло было еще одним напоминанием об их полной зависимости от воли того, кто снаружи.
Физиологические потребности, однако, оказались сильнее унижения. Сначала Эмили пыталась игнорировать давление внизу живота, сжимала ноги, отворачивалась, думая о чем-то другом. Но позывы становились все настойчивее, превращаясь в настоящую боль. Терпеть больше не было сил.
— Том... — ее голос прозвучал хриплым шепотом в гробовой тишине. — Отвернись, пожалуйста...
Том, сидевший, обхватив колени, и уставившийся в одну точку, медленно, послушно повернул голову к бетонной стене. Его плечи были напряжены.
Эмили, чувствуя, как горит ее лицо, поднялась и, сгорбившись, стараясь прикрыться, сделала несколько шагов до угла с напольным унитазом. Она присела на корточки над холодной железной чашей. В полной тишине бункера звук ударившей струи мочи показался ей оглушительно громким. Она зажмурила глаза, чувствуя, как слезы снова подступают. Она готова была провалиться сквозь землю.
Когда все закончилось, она заметила вмурованную в стену стальную клавишу. Она нажала на нее. С шипением и грохотом, которые в тишине прозвучали как взрыв, вода устремилась в чашу. Шум стих, оставив после себя еще более оглушительную тишину.
Она не смотрела на сына. Не могла. Она вернулась на матрас и села рядом с ним, спиной к нему, снова скрестив руки на груди и подтянув колени, пытаясь стать как можно меньше. Между ними повисло тяжелое, невысказанное молчание, нарушаемое лишь ровным гулом систем жизнеобеспечения, которые поддерживали в них жизнь для чего-то, чего она боялась даже представить.
В гробовой тишине бункера, нарушаемой лишь ровным гулом вентиляции, прозвучало резкое, шипящее дыхание гидравлики. Эмили и Том вздрогнули, как от удара током, и инстинктивно прижались друг к другу. Массивная сейфовая дверь медленно отъехала в сторону, и в проеме возникла высокая, мощная фигура Виктора. Он стоял несколько секунд, его спокойный, аналитический взгляд скользнул по их обнаженным, прижавшимся друг к другу телам в клетке, будто проверяя состояние своего имущества.
Он подошел к решетке, щелкнул замком, и дверца ниши с тихим скрежетом отъехала.
— Выходите, — произнес он ровным, лишенным эмоции голосом.
Ни Эмили, ни Том не пошевелились. Паралич от животного страха сковал их. Выйти из этой клетки — значило шагнуть навстречу тому, что было снаружи, а их воображение уже рисовало самые чудовищные картины.
Виктор не стал повторять. Его рука с шокером взметнулась. Сухой, щелкающий треск, и Том вскрикнул, упал, его тело билось в конвульсиях. Следующий разряд обжег плечо Эмили, заставив ее тело содрогнуться в немой судороге.
— Выходите, — повторил он с той же леденящей душу монотонностью.
Боль была эффективным стимулятором. Дрожа, почти падая, они выползли из ниши на холодный пол основной комнаты, инстинктивно пытаясь прикрыть свою наготу.
Глава 3. Урок анатомии.
Виктор указал на одно из двух массивных стальных кресел с высокими подлокотниками и странными подпорками для ног.
— Ты, сядь, — скомандовал он Эмили.
Осознание того, для чего предназначено это кресло, ударило в нее с новой силой. — Нет... пожалуйста, нет... — ее голос сорвался на надрывный, истеричный плач. Она отшатнулась, прижимая руки к груди.
Виктор не стал ее уговаривать. Он просто повернулся и поднес черный корпус шокера к виску Тома, который стоял, окаменев от ужаса.
Эмили закричала. Не слова, а просто вопль полного, абсолютного поражения.
— Да! Да ... да ... я сяду! — выдохнула она, поднялась. Шатаясь, подошла к креслу, опустилась на холодное металлическое сиденье, ее тело била крупная дрожь.
Виктор быстро зафиксировал её запястья на подлокотниках — кожаными браслетами с мягкими прокладками. Затем ноги: сначала ремнями на лодыжках, потом на бёдрах. После этого он взялся за подпорки для ног. Металлические рычаги с тихим скрежетом поползли вверх, увлекая за собой её ноги. Колени поднялись выше таза, бёдра медленно, неумолимо раздвигались в стороны, обнажая всё, что она тщетно пыталась скрыть. Теперь она лежала раскрытая, полностью обнажённая и абсолютно беспомощная, как образец на лабораторном столе. Эмили почувствовала, как все еще прохладный воздух бункера коснулся ее самых интимных мест, и поняла, что это только начало. Ужас и стыд сковали её сильнее любых ремней.
Том стоял повернувшись к стене. Глаза плотно закрыты. Руки прижаты к лицу. Он не смотрел. Не хотел смотреть. Он трясся, как в лихорадке, зубы стучали. Он слышал каждый звук: металлический щелчок креплений, скрип ремней, тихий стон матери.
Виктор взял Тома за плечо и с силой подвел его к креслу, в котором была закреплена его мать.
— Открой глаза, — раздался ровный голос Виктора.
Том не шелохнулся. Его веки были сжаты так плотно, что по краям выступили слезы. Он дрожал, как в лихорадке.
Виктор не стал повторять. Он поднес шокер к ребрам Тома. Раздался сухой треск, и Том, вскрикнув, затрясся, но глаза не открыл. Почти сразу же последовал второй разряд, в то же место. Тело Тома выгнулось от боли, его лицо исказила гримаса страдания, и из горла вырвался сдавленный, хриплый стон.
— Прекрати! Не трогай его! — закричала Эмили, дергаясь в ремнях, ее голос был полон животного ужаса и ярости. Она видела, как дергается ее сын, и это было невыносимее любой боли, которую могли бы причинить ей самой. Ее материнский инстинкт, подавленный страхом, на мгновение прорвался наружу. И в этом крике была не только мольба, но и приказ — уже не ему, а своему сыну.
— Том! Том, открой глаза! Сделай, что он говорит! Пожалуйста, открой! — ее крик сменился на отчаянные, почти истеричные уговоры. Она понимала, что каждое неповиновение будет оплачено его болью. И это было хуже, чем ее собственная агония.
Щ-хххххххх!
Третий удар — в спину. Том рухнул на пол, задёргался, из горла вырвался хриплый, животный звук. Виктор рывком поднял его на ноги.
