Эмили переступила через его бёдра, взгляд устремлён вперёд, на Виктора, не на сына, не на своё тело, не на то, что она делает, потому что если посмотреть — можно не выдержать, можно закричать, можно броситься на него, и тогда всё кончится, и она не позволит этому случиться, не сейчас, не пока он дышит рядом.
Она опустила руку, взяла член сына — тёплый, пульсирующий, неестественно твёрдый — и направил его к себе, к влажному, раскрытому входу своей плоти. Левой рукой она раздвинула свои малые половые губы. Кончик его пениса прижался к её отверстию. Его головка, раздутая и горячая, едва умещалась там. Она ощутила, как сын напрягся под ней. Взгляд её был прикован к Виктору. Медленно она начала опускаться. Его член раздвигал её влажные, податливые складки, входя глубже с каждым сантиметром её веса. Она чувствовала, как её внутренности обволакивают его, принимают, как ткани влагалища растягиваются, чтобы полностью вместить его. Он заполнял её целиком, глубоко, упираясь в самое нутро. Она опустилась до самого конца, пока его лобок не упёрся в её, а её ягодицы коснулись его бёдер. Он был внутри неё полностью. Глубокий, дрожащий выдох вырвался из её груди. Свершилось.
Внутри Тома всё замерло, а затем взорвалось всепоглощающим ощущением, от которого сжались легкие и спутались мысли. Её влагалище тёплое и влажное, поглотило его член полностью до самого основания. Ее длинные малые половые губы распластались по его лобку. В тот самый момент, когда её плоть окончательно обхватила его, его собственное тело предало его, откликнувшись инстинктом, заложенным глубже всякой морали. Его бёдра, независимо от воли, слегка дёрнулись вверх, толкая его глубже в неё, в этот тугой, пульсирующий туннель, который сжимался вокруг него с каждым её вздохом. Это движение было кратким, почти судорожным, но в нём была животная, первобытная правда тела, отчаянно стремящегося к тому, от чего ум в ужасе отшатывался. Внутренние стенки ее влагалища горячими волнами сжимались вокруг его члена, и эта чудовищная, невозможная близость посылала по его нервам нестерпимые разряды, сплетая неимоверное физическое удовольствие с ужасом в один неразрывный узел.
Виктор отсчитывал: "четыре, три, два…" — и в последний миг, когда её бёдра коснулись его лобка, он кивнул, почти одобрительно:
— Ну что ж, на этот раз вы успели.
Пауза.
— Так что следующие правила: как только у Тома встаёт член — у вас есть пятнадцать секунд, чтобы он оказался в пизде. И ещё одно — член нельзя вынимать из пизды, пока он стоит, разве что для смены позы.
Он посмотрел на Эмили — на её застывшую позу, на её лицо, где ни один мускул не дрогнул, где не было ни слёз, ни отвращения, ни покорности — только пустая сосредоточенность, как у человека, выполняющего жизненно важную, отвратительную процедуру, — и тихо, почти ласково, добавил:
— Что сидишь? Двигайся.
Она начала.
Медленно. Механически. Эмили приподнялась — так что бы головка чуть показалась из ее влагалища, но не вышла из него, опустилась — до упора, снова поднялась — теперь чуть быстрее, чтобы не раздражать, чтобы не провоцировать, чтобы соответствовать ожиданиям, и каждое движение было не актом секса, а ритуалом выживания: я здесь. Я подчиняюсь. Он жив. Пока я двигаюсь — он жив.
Виктор наблюдал.
— Если ещё раз услышу от тебя, что ты просишь сына закрыть глаза или отвернуться, — сказал он, голос стал холоднее, как игла, которую вводят в вену, — я вставлю ему этот шокер в анус и включу. Он не умрёт сразу. Но мучиться будет очень очень долго.
Пауза.
— И ещё одно правило: ты не имеешь права закрываться. Твоя пизда, соски — всегда должны быть видны ему. Доступны. Открыты. Поняла?
У Эмили не было слёз.
Их не было, потому что слёзы — это эмоция, а эмоции — это слабость, а слабость — это смерть для него; внутри неё что-то переключилось: не сломалось, нет, а именно переключилось, а перестроилось, как система жизнеобеспечения, когда основной модуль выходит из строя — включается резервный, тихий, без эмоций, без боли, без стыда, только функция, только цель, только выжить, выжить любой ценой. Эмили смотрела вперёд, на стену, на камеру, на Виктора, но в голове у неё не было мыслей — только — движение — пульс сына — дыхание — пятнадцать секунд — не закрываться — не просить — не плакать.
— Тебе все ясно? — Холодно спросил Виктор.
— Да. Всё.
Виктор стоял у решётки, опершись плечом о холодный металл. В его правой руке он держал шокер. Периодически его большой палец нажимал на кнопку — сухой, мертвый щелчок, и между медными электродами, с резким треском, рождалась и тут же гасла короткая, сине-фиолетовая дуга. Запах озона, острый и металлический, смешивался со стойким запахом пота, страха и влагалищных выделений.
Его взгляд, лишённый какого-либо сладострастия, методично скользил по сцене. Эмили, сидящая на сыне, двигалась. Не как женщина в любовном акте, а как живой поршень в отлаженном механизме. Её бёдра поднимались — медленно, с чётко выверенной амплитудой, — и на мгновение из её гладко выбритой вульвы, блестящей от смазки, показывалась влажная, тёмно-лиловая головка члена Тома. Затем она опускалась, принимая его внутрь с мягким, влажным звуком. Её живот, плоский и напряжённый, вздымался и опадал в такт дыханию, а груди, с тёмными, затвердевшими сосками, мелко подрагивали с каждым движением.
Лицо Эмили было обращено к стене. Оно напоминало маску: кожа на скулах натянута, губы плотно сжаты, глаза широко открыты и смотрят в никуда. Ни единой слезы, ни гримасы. Только абсолютная пустота. Между её ног, в месте их соединения, каждый раз, когда она опускалась, её малые половые губы, набухшие и тёмно-розовые, растягивались вокруг основания члена сына, обнажая на миг влажную, блестящую внутренность её влагалища, прежде чем снова сомкнуться вокруг него.
Том лежал под ней, его руки беспомощно лежали на грязном матрасе. Его глаза были закрыты, но веки судорожно дёргались. Его дыхание, прерывистое и хриплое, вырывалось из сжатых губ. Каждый раз, когда мать опускалась на него до самого основания, его бёдра, повинуясь уже не сознанию, а глубинному животному импульсу, высвобожденному уколом тестостерона, отвечали коротким, мощным толчком навстречу.
Его член, глубоко скрытый в её теле, пульсировал, наполненный до предела кровью. Это было нестерпимое, всепоглощающее возбуждение, которое сжигало всё на своём пути — стыд, ужас, саму мысль. Оно сводило сознание к одной точке — к жгучему сладкому давлению её внутренностей, сжимающихся вокруг него с каждым её движением. Реальностью была только эта влажная, обжигающая теснота и предательское, растущее напряжение у самого корня, обещавшее разрядку, которую он боялся и желал одновременно.
— А теперь, — сказал он, голос ровный, почти учительский, — повтори правила. Те, что я давал вам вчера. И те, что — сегодня.
Эмили не остановилась.
Её бёдра продолжали мерно раскачиваться — вверх, обнажая влажную, блестящую головку его члена, вниз, с тихим влажным звуком поглощая его снова. Движение стало её метрономом, её якорем. И на этом ритме, не сбиваясь, ровным, монотонным голосом, как автомат, выдающий инструкцию, она начала:
— Я обязана оставаться открытой. Моя пизда, мои соски — всегда на виду. Всегда доступны для Тома. Я не имею права прикрываться. Не руками. Не ногами. Ничем. Никогда.
Она поднялась чуть выше, опустилась глубже, и слова лились в унисон с движением, будто диктуемые самим телом:
— Том обязан следить за моей пиздой. Держать её чистой. Мокрой. Всегда готовой. После каждого полового акта — вылизывать. Дочиста. До блеска.
Голос был плоским, как бетонный пол. Ни колебания, ни дрожи. Просто констатация фактов их нового бытия:
— Он должен следить за моим телом. Если появляется хоть один волосок — на лобке, на бёдрах, под мышками, вокруг ануса — он немедленно должен удалить его триммером. Сам. Я не имею права помогать ему. И не имею права брить себя сама.
Она сделала едва заметную паузу, подавив спазм в горле, и продолжила, чётко выговаривая каждое слово:
— Как только у Тома встаёт член — у нас есть пятнадцать секунд, чтобы он оказался внутри… — она поймала холодный, оценивающий взгляд Виктора и без промедления исправилась, — — чтобы он оказался в моей пизде.
Эмили судорожно сглотнула комок, но голос не прервался, оставаясь тем же безжизненным инструментом:
— Пока его член стоит — его нельзя вынимать. Мы должны ебаться. Вынимать можно только для смены позы.
Она замолчала. Движения не прекратились.
Виктор кивнул и сказал, почти с одобрением:
— Хорошо. Молодец. Ты быстро учишься.
Но тут же — голос стал жёстким, как клинок, вынутый из ножен:
— Но смотри: Ты его мать! Поэтому ты обязана сама следить за его эрекцией. Чтобы уложиться в пятнадцать секунд. Оправдания вроде "ой, мы не заметили" — не пройдут — он сразу получит этим шокером по яйцам, и поверь это не просто безумно больно. Виктор закрыл решетку в их камеру и направился к выходу из бункера. Эмили продолжала. Вверх, пока головка члена сына почти выходила из влагалища - вниз - до упора.
Глава 6. Двери захлопываются.
Остановившись уже у двери, Виктор, как будто вспомнив что-то вернулся к решетке. Достал из заднего кармана брюк сложенный лист газеты, развернул его и протянул Эмили, все еще сидевшей на члене сына.
— Кстати, вот. Похоже, что про вас.
Эмили не остановилась. Она продолжала двигаться — вверх-вниз, вверх-вниз — ритмично, неотступно, как маятник часов, отсчитывающих не время, а выживание. Левой рукой, не сбивая темпа, она взяла страницу газету. Ее взгляд упал на большой заголовок в самом центре.
