Эмили чувствовала, как два члена движутся внутри неё, заполняя до предела, раскачивая ее на волнах грубого, двойного ритма. Она обняла Тома, прижалась губами к его виску в немом, отчаянном поцелуе, ища в нём точку опоры в этом водовороте насилия.
Виктор кончил в её анус с глухим стоном, вытащил свой влажный, липкий член и подошёл к её голове. Не дожидаясь приказа, Эмили тут же взяла его в рот, обхватив губами до основания, и начала сосать глубоко и интенсивно, работая языком по чувствительной уздечке. Всё это время её бёдра продолжали отчаянно прыгать на члене сына — теперь это движение стало не просто исполнением правила, а частью её новой, отчаянной стратегии выживания: доставить Виктору как можно больше удовольствия, отвлечь, ублажить, стать настолько полезной, чтобы мысль о замене даже не возникла. Она сосала с полной отдачей, создавая вакуум, её щёки втягивались, а горло принимало его глубоко, в такт толчкам её таза на члене Тома.
Виктор кончил ей в рот густой, горьковатой струей. Не глотая и не выплёвывая, Эмили наклонилась к сыну, притянула его лицо к своему и поцеловала его в губы, глубоко, влажно, с отчаянной нежностью — и передала ему часть тёплой, липкой спермы Виктора, делясь с сыном самым последним, что у неё оставалось: этим актом предельного унижения, в котором они становились соучастниками в собственном порабощении.
Виктор молча оделся, застёгивая брюки с той же методичной аккуратностью, что и во всём. Затем он снова подошёл к ним. Эмили, всё ещё сидя на члене сына, инстинктивно сжалась, ожидая нового удара, новой вспышки боли — наказания за что-то, чего она ещё не понимала.
Но удар не последовал. Вместо этого он положил ей на голову тяжёлую, теплую ладонь и слегка потрепал её по волосам, как большую, провинившуюся, но всё же послушную собаку.
— Так больше не делай, — сказал он ровно, без угрозы в голосе, но с окончательной, не терпящей возражений интонацией. — Не притворяйся спящей. Правила — есть правила.
Потом он развернулся, вышел из их камеры и с лёгким металлическим лязгом закрыл за собой решётку, снова запирая их в бетонной нише. Потом он подошёл к шкафу, вынул что-то и бросил на матрас — стопку фотографий, аккуратную, перетянутую резинкой.
— Это, чтобы вам не было скучно. Посмотрите вместе — всё. Все фотографии. И ты, — он посмотрел на Эмили, голос стал твёрже, — должна прокомментировать каждую своему сыну. Потом вам надо будет выбрать три, которые вам, скажем так, понравятся больше других. И вечером объяснить мне ваш выбор.
Он развернулся и вышел из бункера. Дверь закрылась.
Остались они — соединённые, ебущиеся, с членом Тома внутри, с каплей спермы Виктора на губах, со стопкой фотографий на матрасе, как последнее задание перед новым кругом.
День начался.
Они совокуплялись — не в спешке, не под угрозой, а в той отработанной, почти ритуальной последовательности, с какой выполняют обязательные действия: член вошёл, бёдра двигались в привычном ритме, пизда сжималась вокруг него. И когда Том кончил — глубоко, густо, с тихим стоном, — Эмили сразу перевернулась на спину, раздвинула ноги, и он, молча, не спрашивая, сразу начал вылизывать: язык проходил по малым губам, вглубь, к клитору, к самому входу, высасывая остатки спермы и смазки, пока кожа не стала гладкой, блестящей, без единого следа.
Когда он закончил, она сказала — тихо, но чётко, как делает человек, который знает, что каждый момент должен быть использован правильно:
— Давай поедим. И посмотрим фото.
Они поели — быстро, молча, как люди, которые знают: еда — не удовольствие, а необходимость, чтобы были силы. Эмили вымыла миски под холодной водой, аккуратно, как всегда, поставила их обратно на поднос, задвинула его под решётку — ровно и точно, как будто это могло повлиять на его отношение к ним.
Не успела она повернуться к сыну, как он тихо сказал:
— Мам…
Она всё поняла. Член стоит. Он хочет. Надо начинать без промедления. Сразу.
Она тут же легла на спину, и Том уже сам раздвинул её ноги — не осторожно, не робко, а уверенно и сразу вошёл в неё до самого основания, одним движением, и начал двигаться — ритмично, глубоко.
Она скрестила ноги у него на пояснице, крепко обняла его и прошептала ему на ухо, пока он двигался внутри неё:
— Спасибо, что сразу сказал. Что не ждал… не дал нам опоздать.
Том, двигаясь в ней, прижался губами к её шее и ответил сбивчиво, сдавленно:
— Мама... когда ты повернулась... чтобы поставить миски... ты... ты такая красивая... У меня... встал сразу... Я... я хочу тебя...
Эмили на мгновение замерла, её взгляд скользнул по его лицу — раскрасневшемуся, с тёмными от возбуждения глазами. Стыд кольнул, но она подавила его, позволив вместо этого появиться лёгкой, почти кокетливой улыбке.
— Неужели? — прошептала она, обнимая его крепче и слегка выгибаясь под ним, чтобы его член вошёл ещё глубже. — Старая, измученная мама? Ты правда так сильно хочешь свою старую маму?
— Ты не старая, — тут же, страстно выдохнул он, его бёдра дёрнулись в ответ. — Ты… ты самая красивая.
Тогда она притянула его лицо к своему, так что их губы почти соприкоснулись, и продолжила тихим, хриплым шёпотом, который был слышен только ему:
— Спасибо, солнышко, — прошептала она, и её язык кончиком лизнул его губу. — Знаешь что? Я тоже... я тоже тебя хочу. Страшно хочу. — Она обняла его ещё крепче, её пальцы впились в его спину, а бёдра начали двигаться навстречу его толчкам с новой, жадной энергией. — Чувствуешь, как... — она на секунду замерла, слово, которое ей предстояло произнести, обожгло её изнутри, как раскалённое железо. Она хорошо помнила тот первый урок «анатомии», ту боль и унижение, с которыми Виктор выколачивал из неё правильные слова, — моя пизда тебя хочет, какая она мокрая каждый раз когда ты входишь в меня? Как она сжимается, когда ты внутри?
— Да... — выдохнул Том, его голос сорвался в стоне, когда её влагалище в очередной раз сильно сжало его член. — Чувствую...
Эмили улыбнулась, прижимая к себе своего сына, своего мальчика, ощущая биение его сердца, совпадающее с биением ее сердца. В этот миг она знала. Теперь они выполнят норму. Они выживут. Он не сломается, не откажется, не зажмётся от страха причинить ей боль.
Цена этой уверенности была чудовищна. Она принесла в жертву последние остатки материнского достоинства. Она сознательно превратила себя в шлюху для собственного сына, разжигая в нём похоть к своему телу, делая себя его единственной и самой страшной привязанностью. Она отдавала ему свою плоть, чтобы сохранить его рассудок. И она знала — будет продолжать. Будет ебаться с ним, возбуждать его, говорить грязные слова, принимать любые позы, делать всё, что от неё потребуется. И в этом кошмарном, извращённом самопожертвовании, в этой абсолютной отдаче ради его выживания, она была его матерью больше, чем когда-либо прежде.
Наконец, когда Эмили почувствовала знакомое напряжение, учащённый ритм его сердца и короткие, прерывистые толчки, означавшие, что Том подходит к оргазму, она изо всех сил прижала его к себе. Её руки впились ему в спину, ноги сомкнулись на его пояснице ещё туже, ее влагалище судорожно сжалась вокруг его пульсирующего члена.
— Солнышко… — зашептала она прямо в его ухо, губы почти касались кожи, голос был хриплым от собственного стыда, который жёг её изнутри, как раскалённые угли. — Давай… кончи в меня. Отдай маме всё. Пожалуйста.
Произнося эти слова, она вся сжималась от внутреннего ужаса и отвращения к себе. Но она должна была это говорить. Она должна была просить об этом. Чтобы он ассоциировал свой пик, свою разрядку не с болью и унижением, а с её желанием, с её принятием. Чтобы его тело, его инстинкты видели в ней не жертву, а объект своего вожделения. Только так они смогут пережить ещё один день в ожидании спасения, которое, возможно, никогда не придёт.
Том кончил, его тело выгнулось в последнем, сдавленном рывке, и он, тяжело дыша, сполз с неё.
Опустившись между её ног, он замер на коленях и посмотрел. Впервые — не потому, что его заставляли, не из страха наказания, а потому что хотел. Он смотрел на её пизду, распахнутую, влажную и блестящую от его же спермы, вытекающей из переполненной дырочки. Малые губы, тёмно-розовые и набухшие, слегка раздвинуты, обнажая тёмную, пульсирующую щель. И он вдруг с поразительной ясностью осознал: она не сдвинет ноги. Не оттолкнёт его голову. Не скажет «нет». Она лежит, полностью доступная и покорная, и он обладает ей, её телом.
И это осознание, дикое и пьянящее, переполнило его. Он не стал ждать команды. Наклонился и, почти с жадностью, впился губами прямо в её малые губы, захватив их, всасывая, ощущая под языком их нежную, солёно-сладкую текстуру. Его язык немедленно проник глубже, в самую щель, выискивая и собирая тёплую, густую сперму, смешанную с её смазкой. Он лизал не как раб, исполняющий приказ, а как хозяин, впервые по-настоящему вкушающий то, что принадлежит ему. Его пальцы сами собой раздвинули её бёдра ещё шире, чтобы получить лучший доступ, чтобы видеть то, что ему принадлежит теперь по праву.
Когда он закончил, она протянула руку, погладила его по волосам, и сказала, голос уже спокойный, почти будничный:
— Давай садись рядом. И посмотрим фото, которые он принёс.
Том и Эмили сели рядом — плечо к плечу, бедро к бедру, ноги Эмили были слегка разведены, как требует правило, и она взяла стопку фотографий, перевернула её обратной стороной вниз и вытащила первую.
