Том застонал тихо, прижавшись лицом к её шее. Его движения участились, стали глубже, но не резче — скорее, отчаяннее. Эмили чувствовала, как он набухает внутри неё, как подходит его разряд. Она крепче обняла его, прижала к себе.
— Всё хорошо, малыш… — прошептала она ему в ухо. — Всё хорошо…
Он кончил с долгим, сдавленным выдохом, выплеснув в неё всю свою усталость, страх и привязанность. Спазмы его тела передавались ей, и она держала его, пока они не стихли.
Он обмяк на ней, тяжёлый и потный. Они так лежали, не двигаясь, слушая, как бьются их сердца. Потом Эмили обняла его ещё крепче, губы её коснулись его виска.
— Спасибо тебе, солнышко, — её голос был хриплым от слёз, которых не было. — Что ты со мной.
Он полежал так ещё несколько мгновений, потом медленно, неохотно, выскользнул из неё. Без слов, по привычке, он сполз ниже и приник к её промежности. Его язык скользнул по влажным, чувствительным складкам, собирая смесь её выделений и его спермы, теперь с лёгким, терпким оттенком крови. Он вылизывал её тщательно, методично, и Эмили лежала с закрытыми глазами, позволяя волнам усталости и странного, извращённого утешения накрывать её с головой.
Когда он закончил и поднял голову, она села.
— Помоги, — просто сказала она.
Вместе они подняли матрас и развернули его обратно, чтобы он снова лежал вдоль стены. Эмили взяла одну из серых пелёнок, расстелила её на матрасе, старательно разгладила резинки по углам. Потом опустилась на неё, чувствуя под голой попой прохладную, гладкую ткань.
— Есть будем? — спросила она, и Том кивнул.
Он принёс миски с остывшей, но всё ещё тёплой говядиной с картофелем и стаканы с чаем. Уселись рядом, плечом к плечу, спиной к холодной бетонной стене. Эмили, как всегда, с удивлением отметила, что еда снова была вкусной — мясо мягкое, в густом соусе, картофель рассыпчатый. Эта забота о качестве пищи, контрастирующая с абсолютным насилием, была совершенно необъяснима. Они ели молча, до последней крошки. Чай был крепким, сладким, он согревал изнутри. Когда миски опустели, Том отнёс их и стаканы к решётке, поставил аккуратно, как всегда.
Потом вернулся и лёг рядом с матерью на пелёнку, прижавшись к её боку. В бункере было тихо. Гул вентиляции превратился в белый шум. Красные точки камер мерцали в темноте, как немигающие звёзды их личного ада.
Том лежал на боку, лицом к Эмили, и смотрел на её профиль, едва различимый в полумраке. Скула, изгиб шеи, плечо. Даже здесь, в этой яме, даже после всего — она была красивой. Не просто мамой, а женщиной. И эта красота вызывала в нём не стыд теперь, а что-то иное — тёплое, тяжёлое, болезненное восхищение.
Он приподнялся на локте и медленно, почти благоговейно, наклонился к её груди. Его губы нашли твёрдый, уже привычный сосок. Он взял его в рот не жадно, а нежно, как что-то хрупкое, и начал медленно сосать, кончиком языка водил по его чувствительной поверхности.
Эмили вздохнула, не открывая глаз. Её рука скользнула вниз, между их тел, и нашла его член. Он уже был наполовину возбуждён. Она обхватила его и начала водить вверх-вниз, медленно, лениво, подстраивая ритм под движения его губ на своей груди.
Никто ничего не сказал. Не надо было. Это был их язык.
Потом Том отпустил сосок, поднялся выше и встретился с ней взглядом. В темноте его глаза были двумя тёмными лужицами. Он наклонился и поцеловал её — мягко, несмело. Эмили ответила на поцелуй, её рука продолжала свою размеренную работу.
Он переместился между её ног, которые она раздвинула для него. Входил он медленно, осторожно, помня о её состоянии. Она приняла его с тихим, сдавленным стоном. И они начали двигаться. Не спеша. Не для счёта. Каждое движение было глубоким, продуманным, почти медитативным. Он чувствовал каждую складку внутри неё, каждый спазм, каждую пульсацию. Она обнимала его ногами за спину, её руки скользили по его плечам, по спине. Их дыхания смешалось в одно — тёплое, влажное, ровное.
Это не была ярость или отчаяние. Это была странная, изломанная нежность, выросшая на почве полного крушения. Единственное, что у них осталось от близости, и они растягивали этот момент, этот тихий, влажный танец в темноте, под равнодушным взглядом красных огоньков.
Они стали целоваться снова. Сначала это были просто прикосновения губ, тёплые и исследующие. Потом Эмили слегка приоткрыла рот, и кончик её языка коснулся линии его губ. Том замер, потом повторил её движение неуверенно.
— Вот так, — прошептала. — Не спеши.
Она снова провела языком по его нижней губе, медленно, чувственно, а потом легонько втянула его губу между своих, пососала. Она Потом снова провела языком вдоль его нижней губы, ощущая её текстуру, солоноватый вкус.
— Вот так… — прошептала она, её голос был низким, хриплым от возбуждения. — Не бойся… Впусти меня.
Её язык снова коснулся его губ, на этот раз с легким нажимом. Том неуверенно приоткрыл рот. Кончик её языка тут же проскользнул внутрь, коснулся его собственного языка — горячего, немного скованным. Она начала мягко водить кончиком своего языка по его, круговыми, ласкающими движениями,.
— Ответь мне… — выдохнула она, и её собственное дыхание сбилось, когда его язык наконец пошевелился, неуклюже коснувшись её. — Да… вот так… Води им… По моему…
Он послушался. Его движения стали смелее. Их языки встретились, сплелись в медленном, влажном танце. Она научила его ритму: глубокое проникающее движение, когда её язык уходил ему в рот, касаясь внутренней стороны щеки, а затем отступление, позволяя ему сделать то же самое. Она показала, как можно сосать его язык, забирая его ненадолго в свой рот, создавая лёгкий вакуум, от которого по его телу пробежала судорога наслаждения.
Звук их поцелуя — влажный, мягкий, интимный — казался невероятно громким в тишине бункера. Эмили одной рукой взяла его за затылок, мягко направляя, удерживая его близко. Её другая рука скользила по его спине, чувствуя игру мышц под кожей, пока не опустилась ниже, к пояснице.
Её ладонь легла на округлость его ягодицы — упругую, напряжённую от усилия. Эмили начала гладить — медленно, круговыми движениями, лаская гладкую кожу. Её пальцы слегка вдавливались в плоть, затем скользили по ней, спускаясь к чувствительному месту, где ягодица переходила в бедро, и снова поднимаясь вверх. Каждое её прикосновение заставляло его бёдра бессознательно двигаться глубже
И в этот момент, ощущая под своей ладонью эту молодую, податливую плоть, её сознание, против воли, выхватило из памяти обрывок изображения. Одну из тех фотографий. Та же поза. Миссионерская. Женщина снизу, её ноги скрещены на пояснице ее сына. А сзади мальчика — мужская фигура. Тёмная, доминирующая. И член глубоко в его анусе.
Её пальцы на миг замерли. Этот образ, страшный и чёткий, наложился на реальность: её сын на ней, его тело, его невинная ещё в этом смысле плоть. Она вспомнила слова Виктора: «Скоро все твои дырочки… и дырочки твоего сыночка… заработают в полную силу». Это был не вопрос «если», а вопрос «когда». Понимание этого ударило, как молния, но вместе с ужасом пришла и другая волна — тёмная, липкая, предательская. Возбуждение. От осознания полной предопределённости. От картины тотального использования, которое ждёт их впереди. Её тело, уже наученное находить извращённую опору в этом аду, отозвалось на саму идею.
Её рука, лежавшая на его ягодице, снова пришла в движение. Но теперь её прикосновения изменились. Она водила всей ладонью по округлости, затем кончики её пальцев спустились ниже, в тёплую, темную ложбинку между ягодицами. Они скользнули по ней, пока один палец — указательный — не нашел маленькое, плотное, кольцо из мышц.
Она задержала палец там, не надавливая, просто чувствуя подушечкой эту интимную, запретную точку на теле своего сына. Колечко сжалось под её прикосновением, рефлекторно. Она провела пальцем по нему — один раз, лёгкий, почти невесомый круг. Потом ещё. Её собственное дыхание перехватило. Это было одновременно чудовищно и невероятно возбуждающе. Она представляла, как это колечко будет растягиваться, как будет принимать… И от этой картины по её спине пробежали мурашки, а влагалище, пульсируя, сжало его член.
Затем она опустила руку ниже, между их тел, туда, где его член глубоко входил в неё. Она нырнула пальцами во влагалище и собрала смазку. Пальцы стали скользкими от смазки. И снова её рука вернулась к его ягодицам.
Теперь её смазанные пальцы коснулись его ануса уже не сухим, а влажным, скользким прикосновением. Она нанесла немного смазки на плотное мышечное кольцо, втирая её круговым, настойчивым движением. Она закрыла глаза, и в темноте возникло чёткое изображение: Виктор, стоящий сзади, его огромный, возбуждённый член, упирающийся в это самое место. Картина была настолько яркой, что её собственное тело отозвалось на неё судорожным вздрагиванием.
Поддавшись этому видению, её указательный палец, обильно покрытый их смешанными выделениями, нажал сильнее. Маленькое кольцо мышц сопротивлялось секунду, затем сдалось, пропустив кончик пальца внутрь, в тёплую, тесную, невероятно интимную глубину. В тот же миг в её воображении палец слился с образом члена Виктора, входящего в её сына. Она замерла, ощущая эту пульсирующую хватку, затем медленно, на полсантиметра, вынула палец и снова ввела его, начав размеренный, имитирующий ритм проникновения. Она вводила палец внутрь — осторожно, но неумолимо, синхронизируя эти короткие, толчки с движением его члена в своём влагалище, как будто уже сейчас, через себя, принимала в сына другого мужчину.
