— Том! — Эмили рванулась в кресле, но ремни впились в кожу, не давая пошевелиться. — Открой глаза! Открой! Пожалуйста, сынок, открой! Смотри на меня! — голос её ломался, но в нём была мольба и приказ одновременно. — Я здесь! Я с тобой! Но ты должен... ты должен выжить!
Сквозь боль и страх Том слышал отчаянные крика матери. Его веки, слипшиеся от слез, медленно, мучительно разомкнулись. Он увидел. Мать. В кресле. Ноги разведены. Руки скованы. Глаза наполнены слезами, но смотрят прямо на него.
Том не закричал, не заплакал громко, а просто замер. Как будто внутри него что-то оборвалось.
Эмили смотрела на него. И в её взгляде было всё: боль, вина, любовь, отчаяние. Она хотела сказать: "Прости. Прости. Прости". Но слова были уже не нужны. Он уже все понял.
В натянутой тишине, нарушаемой лишь прерывистыми всхлипами Тома и тяжелым дыханием Эмили, голос Виктора прозвучал с леденящей спокойной обыденностью. Он не кричал, не угрожал. Он просто задал вопрос, как мог бы спросить о погоде.
— Ну что, Том? Ты раньше видел мамину пизду?
Слова повисли в воздухе, грубые и похабные, оскверняющие саму суть связи между матерью и сыном. У Эмили перехватывало дыхание, словно от удара в живот. Ее рот открылся в беззвучном крике, а по лицу разлилась такая волна жгучего стыда, что ей показалось, будто ее кожу опалили огнем. Она инстинктивно попыталась сомкнуть ноги, но стальные упоры держали их намертво разведенными, выставляя ее сокровенную наготу перед ее сыном.
Том замер. Его мозг отказывался обрабатывать этот вопрос. Он стоял, опустив голову, горящие щеки были залиты слезами стыда и унижения. Он не мог вынести взгляд матери, не мог вынести взгляд этого мужчины. Он смотрел в пол, желая провалиться сквозь него.
— Я задал тебе вопрос, — холодно произнес Виктор, и его палец снова лег на кнопку шокера.
— Нет... — выдавил Том, его голос был тихим, надтреснутым шепотом, полным муки.
Уголок губ Виктора дрогнул в короткой, беззвучной усмешке. В его глазах не было ни злобы, ни наслаждения. Скорее, холодное, почти академическое любопытство, как у исследователя, ставящего жестокий эксперимент над психикой.
— Ну что ж ты за мать, — произнес он тем же ровным, тихим голосом, в котором вдруг появилась фальшивая, ядовитая укоризна. — Даже не показала сыну, где он родился. Разве так можно?
Эти слова, облеченные в форму родительского упрека, прозвучали чудовищнее любого оскорбления.
Эмили закричала — но это уже не был крик протеста. Это был вопль разрываемой души.
— Ты ублюдок! Ублюдок! — вырывалось из неё, с хрипом, с кровью во рту от прикушенной щеки. — Он мой сын! Мой сын! Ты слышишь?! Не трогай его! Делай со мной что хочешь, но не трогай его!
Она рвалась в кресле, ремни врезались в запястья и бёдра, кожа уже начала стираться, но она не чувствовала боли. Была только одна мысль: стереть эти слова из его головы. Но она знала — невозможно. Они уже там. Навсегда.
Виктор сильнее подтолкнул Тома, заставив его сделать еще несколько неуверенных шагов к креслу, пока тот почти не оказался в паре сантиметров от закрепленных ног матери. Пространство между ними, прежде бывшее зоной безопасности и любви, теперь было наполнено леденящим ужасом и стыдом.
— Ну что ж, — голос Виктора сохранял свою ужасающую, бесстрастную мягкость, — сыграем в небольшую игру.
Он отошел к стальному шкафу, открыл его и выбрал из множества инструментов длинный нож с узким, отполированным до зеркального блеска лезвием. Холодный свет люминесцентных ламп зловеще играл на острие.
Вернувшись, приподнял кончиком ножа подбородок Эмили.
— Я буду показывать на часть твоего тела, — объяснил он, переводя взгляд с ее побелевшего лица на испуганное лицо Тома, — а ты будешь объяснять сыну, как она называется. И для чего нужна. Урок анатомии.
Эмили застыла, ее дыхание перехватило. Это было за гранью любого кошмара.
Виктор дал ей пару секунд на осознание, а затем добавил, постукивая рукояткой шокера по своей ладони:
— Если ответишь неверно... или откажешься... сын получит удар. Понятны правила?
Эмили не шевелилась. Только дыхание — короткое, поверхностное.
— Начнём, — сказал Виктор.
Кончик холодного стального лезвия коснулся ее соска. Эмили вздрогнула всем телом, как от ожога. Ее разум метнулся в поисках выхода, но его не было.
— Это... это грудь... — прошептала она, ее голос был хриплым и надломленным.
Виктор не двигался. Кончик ножа сильнее врезался в ее сосок. Он смотрел на нее, и в его взгляде читалось ожидание. Он ждал большего.
— Для... для кормления... — выдавила она, чувствуя, как горит ее лицо. Она смотрела на Тома, умоляя его глазами понять и простить.
Но Виктор медленно покачал головой. — Неверно, — произнес он спокойно.
Он повернулся, и быстрым, точным движением ткнул шокером в плечо Тома. Раздался щелчок, и Том вскрикнул, дергаясь и падая на колени.
— Мама! — его голос был полон боли и упрека.
Эмили зарыдала, дергаясь в ремнях. —Нет! Прекрати!
Виктор снова поднес кончик ножа к ее соску. Его выражение лица не изменилось.
— Повторяю вопрос. Как это называется, и для чего нужно?
Тишина в бункере стала еще более зловещей, нарушаемая лишь прерывистыми рыданиями Эмили и тяжелым дыханием Тома. Она понимала, что "грудь для кормления" — это не тот ответ, который он хотел услышать. Он хотел унижения. Хотел, чтобы она сама унизила себя в глазах сына.
Ее губы дрогнули. Она смотрела на Тома, который с ужасом смотрел на нее, потирая онемевшее плечо.
— Сосок... — выдохнула она, и это слово обожгло её изнутри, как глоток кислоты. Она зажмурилась, не в силах видеть реакцию сына. — — Он... он нужен для... для возбуждения...
— Для возбуждения кого? — голос Виктора оставался ровным, как будто он вел научный диспут.
Эмили, разрываясь между стыдом и страхом за сына, выдавила сквозь слезы — Женщины...
Кончик ножа все еще упирался в ее сосок, вызывая острую режущую боль.
— И как его возбуждать? — последовал следующий вопрос, безжалостный и методичный.
Эмили зажмурилась, слезы текли по ее вискам, смешиваясь с потом. Ее грудь болезненно вздымалась в такт прерывистому дыханию.
— Трогать... — прошептала она, ее голос сорвался. — Ласкать... губами... языком...
Каждое слово отдавалось у нее внутри жгучим стыдом. Она чувствовала, как Том, стоявший рядом, замирает, и ей хотелось крикнуть ему, чтобы он не слушал, но она не могла.
Лицо Виктора не выражало никаких эмоций. Он просто продолжил, указывая ножом на тот же самый сосок, который под воздействием стресса, холода и унижения непроизвольно сжался, налился кровью и стал твердым.
— И как понять, что он возбужден? — его тон был все так же спокоен.
Эмили, не в силах открыть глаза, сдавленно простонала, глядя на свою собственную грудь, на этот предательский признак реакции ее тела:
— Он... он становится твердым...
Виктор медленно перевел взгляд с Эмили на Тома. Том стоял, опустив голову, его тело сжималось от стыда и отвращения.
— Что ты стоишь? — спросил Виктор, поворачиваясь к Тому. — Мама только что тебе сказала, что надо делать с ее сосками.
Том не шелохнулся. Он стоял, как статуя, дрожа изнутри. Его взгляд упёрся в пол. Он слышал, но не верил. Не мог поверить, что это произошло. Что это произносится вслух. Что это — не кошмар, а все это происходит наяву.
- Просто подойди к маме, возьми в рот сосок и пососи его, как ты делал, когда она кормила тебя молочком.
Том замотал головой, зажимая глаза, словно пытаясь исчезнуть.
— Нет! — вырвалось у Эмили. — Пожалуйста! Он мой же сын! Не делайте этого!
Виктор не стал спорить. Он просто поднес шокер к основанию шеи Тома и нажал кнопку. Тело Тома свела судорога, он громко вскрикнул и упал на колени, давясь рыданиями. Его пальцы скребли бетонный пол, ломая ногти. Он дышал судорожно, тело тряслось.
— Вставай, — сказал Виктор.
Том не мог. Его ноги не слушались. Он пытался, но падал снова.
Щ-хххххххх!
Удар — в шею. Том выгнулся, как при эпилепсии, руки разлетелись в стороны. Изо рта вырвался хриплый стон.
— Вставай, — спокойно повторил Виктор.
Эмили закричала — уже не в ярости, не в мольбе, а в абсолютном отчаянии:
— Том, пожалуйста... Сделай, что он говорит... просто сделай это...
Том медленно поднялся. На четвереньках. Потом — на колени. Он подполз к креслу. Его лицо было мокрым — от слёз, от пота, от слюны. Он не смотрел на мать. Не мог. Но его тело двигалось. Потому что выбора не было. Потому что каждый раз, когда он сопротивлялся, она кричала сильнее.
Он остановился подойдя вплотную к её коленям. Запах её кожи — пот, страх, отголосок утреннего мыла — ударил ему в нос. Но сквозь этот знакомый, почти родной аромат пробивался другой, незнакомый. Кисловато-сладкий, тёплый, влажный и плотный, как запах спелой травы после дождя. Это был запах чего-то живого и сокровенного, о чём он не имел понятия, но который почему-то заставлял его замирать на секунду, ловить его снова, не осознавая, зачем. Запах женщины. Его матери. Он поднял руку. Дрожащую. И коснулся её бедра — чтобы опереться. Пальцы соскользнули по влажной коже.
— Ближе, — сказал Виктор.
Том поднялся с колен. Его лицо оказалось на уровне её груди. Его мама сидела обнажённая полностью раскрытая перед ним.
