«УЖАС В ГРИНВУД-БЕНДЕ: ОГОНЬ И ПЛАМЯ — ЖЕНЩИНА И ЮНОША ПОГИБЛИ ПРИ ПАДЕНИИ С ОБРЫВА»
Под заголовком — фотография: искорёженный каркас красной Toyota Camry, обугленный до скелета, с остатками стёкол, капот — оторван, колёса — сожжены дотла, дверь водителя сорвана. И среди этого искореженного куска металла— одна деталь, чудом сохранившаяся: номерной знак, покорёженный, но читаемый.
GRC-3418.
Она знала его наизусть. Выгравировала его в памяти с первого дня покупки машины — потому что цифры совпадали с днём и месяцем рождения Тома: 3 апреля.
Сердце остановилось. Дыхание — тоже.
Она не могла читать. Но глаза скользнули вниз, и слова врезались, как ножи:
Жуткая автомобильная авария произошла вчера вечером на повороте к городу Гринвуд-Бенду — участке шоссе 73, известном как „Чёртов Локоть“. По предварительным данным, водитель не справилась с управлением на закруглении, машина вылетела с полотна, сорвалась с 12-метрового обрыва и загорелась, части тел упали в русло реки Милл-Крик. В салоне находились двое женщина и её спутник, по всем признакам — несовершеннолетний. Оба погибли на месте. Тела обнаружены в сильно обгоревшем состоянии; при падении часть останков была разбросана по склону и унесена течением, что затрудняет идентификацию. Полиция округа Лейквуд и редакция „Гринвуд Трибьюн“ просят всех, кто стал свидетелем аварии или располагает информацией, связаться по горячей линии: (555) 732–0194, или написать на info@gtnews.com.
На месте найдены обгоревшие фрагменты рюкзака, школьный значок с инициалами „T.R.“ и водительское удостоверение на имя Эмили Росс, 36 л., проживающей в Оуквуд-Пайнс. Предварительно установлено: уровень алкоголя в крови составил 1,2 промилле. Вероятная причина — вождение в состоянии сильного алкогольного опьянения.
Руки задрожали.
Газета выскользнула из руки, упала на матрас, скользнула на пол — и остановилась у решётки, как последнее письмо из мира, который перестал существовать.
Эмили не кричала. Не плакала. Она сидела — насаженная на член сына, в позе, которая теперь была её единственным положением в пространстве, — и не могла пошевелиться.
В голове не было крика. Не было отчаяния. Был вакуум — тот, что остаётся после взрыва: сначала — удар, потом — тишина, в которой ещё висят осколки сознания, но связь утеряна. Она смотрела на газету, на номер GRC-3418, на слова «оба погибли», «обгоревшие тела», «1,2 промилле», — и в ней не было веры, не было недоверия, было понимание: это не угроза. Это архив. Это — их погребение, совершённое без их тел, без их согласия, без их присутствия; и в этот миг она поняла — их уже нет. Не физически. А юридически. Не как людей. А как случай. Как статистика. Как предупреждение в газете для неосторожных водителей.
Но тут — как искра в угле — мысль.
Вещи… одежда… номер… они не доказательство. Не окончательное. Должна быть ДНК. Генетическая экспертиза. Марк — он не дурак. Он лучший адвокат штата. Он знает: 1,2 промилле — это слишком много для неё, она никогда не пила за рулём, никогда, даже бокал вина — и он заметит это несоответствие. Клэр — родная сестра… она почувствует её. Они, наверное, уже позвонили в полицию, потребовали ДНК тестов. Они должны…
Но мысли путались — как нити в спутанном клубке: если тела упали в воду… если течением унесло… если тела сильно сгорели… если у них нет образцов… если они решат, что это «достаточно похоже»… если закроют дело «за отсутствием перспектив»… — и каждая новая ветвь рассуждения разветвлялась на десятки новых путей, и все они заканчивались тупиками. Но самым страшным, самым холодным и острым осколком в этом хаосе была иная, чудовищно простая мысль: а если они не будут искать? Что, если все, что им нужно, — они уже получили: удобная, аккуратная версия, объясняющая исчезновение, версия, в которую все готовы поверить, потому что она заканчивается, потому что ее можно закрыть? Пьяная мать, авария, река, огонь. Трагедия, но не тайна. Дело, в котором можно поставить точку.
И всё, что она смогла выдавить из пересохшего горла, дрожащим, ломаным, почти нечеловеческим шёпотом, было:
— Кто… кто… кто… они…
Виктор вздохнул — глубоко и скучающе, как человек, которому приходится раз за разом объяснять очевидное:
— Ах Эмили, Эмили, — голос его звучал мягко, с укоризной, словно он делал ей замечание за невымытую посуду. — Не трать силы попусту. Оставь это полиции. Твой единственный долг, твоя единственная реальность — это то, что сейчас у тебя между ног. И твоя единственная задача — следить, чтобы член твоего сыночка всегда находил дорогу в твою пизду. И чтобы вы оба не забывали, для чего она теперь существует.
Он сделал шаг к выходу, уже не глядя на них — они больше не требовали его внимания, они работали, и это было важнее всех слов:
— Так что поебитесь. Позавтракайте. И привыкайте к новым правилам — теперь это ваша жизнь.
Дверь зашипела. Закрылась. Осталась тишина.
Эмили, всё ещё сидевшая на члене сына, медленно возобновила движение — не от желания, не от страха, а потому что остановка — это признание конца, а пока она двигается, пока её тело выполняет функцию — они живы и у них есть шанс.
Где-то в мире нашли их тела. Но они… они здесь, в этом бункере, под землёй. И они ещё живы. И это — единственная реальность, которую она могла хоть как-то контролировать.
Том спросил — не громко, не требовательно, а с той тихой, почти невесомой тревогой, с которой спрашивают у взрослого, упала ли звезда или это просто самолёт, потому что ещё верят, что взрослые всё знают, и если она скажет — значит, это правда, и мир ещё можно поправить, если очень постараться:
— Мам… что было в газете?
Эмили не ответила сразу. Она продолжала двигаться — вверх-вниз, вверх-вниз — потому что остановка означала бы провал, означала бы наказание для него, а она больше не могла позволить себе ошибку. И в её голове не было решения — была борьба: между правдой, которая убьёт его душу окончательно, и ложью, которая продлит агонию, но даст ему ещё один вдох, ещё один час, ещё один день в иллюзии, что где-то там его тётя Клэр звонит в ФБР, что дядя Марк подаёт ходатайство, что у обгоревших трупов берут ДНК. Она понимала: если она скажет «нашли нашу машину, а в ней обгоревшие тела, которые считают нашими», он сломается, не телом, нет, тело выдержит, но внутри умрёт надежда, и останется только оболочка, готовая выполнять приказы, и тогда — Виктор победит полностью, а если она скажет «ничего страшного», он будет верить, и в этой вере — будет сила, и в этой силе — будет выживание, и она выбрала.
Она наклонилась, прижалась лбом к его лбу, её губы почти коснулись его виска, и, продолжая двигаться, голосом, который она сделала спокойным:
— Ничего, солнышко. Просто… объявление. О дорожных работах. На той дороге. Где мы были.
Она прижалась к сыну. Но не смотрела на него. Смотрела мимо. В её голосе не было дрожи, не было пауз, не было сомнений — только убеждённость, искусственно выращенная, как растение в лаборатории, где свет, вода и воздух дозированы только для одного — выжить.
— Не волнуйся. Всё будет хорошо. Мы здесь. Мы вместе. А там… там — просто бумага.
Она не солгала. Потому что в этом бункере — она была его последней надеждой и опорой. И если ей придётся лгать — она будет лгать. До последнего вдоха.
Том обнял её — не осторожно, не робко, а с той отчаянной, безусловной потребностью в подтверждении, которая остаётся даже тогда, когда мир рушится по кирпичу, когда тело предаёт, когда глаза видят то, что не должны, когда память уже не может вместить всё, что произошло, и он прижался к ней всем телом, как делал в шесть лет, когда боялся грозы, и прошептал, не отводя лица, не разжимая пальцев на её спине, с той чистотой, которая ещё не была отравлена цинизмом выживания:
— Мам… я тебя люблю.
Эмили не остановилась. Она продолжала двигаться — вверх-вниз, вверх-вниз — потому что остановка теперь была смертным приговором, потому что каждое мгновение — это счётчик, тикающий в её голове: пятнадцать секунд, пятнадцать секунд, пятнадцать секунд, — и она обняла его в ответ, прижала его голову к своей груди, впилась пальцами в его плечи, как будто могла закрыть его своим телом.
— И я тебя люблю, мой мальчик, моё солнышко. Всё будет хорошо. Мы скоро выберемся отсюда и забудем всё это — как страшный сон.
Но Эмили уже сама не верила в это — не потому что потеряла надежду, а потому что её разум, отточенный материнским инстинктом и годами борьбы за выживание сына, видел картину целиком: Виктор не оставлял следов, не допускал ошибок, не проявлял суеты, он действовал как хирург, вырезая их из мира по чёткому протоколу, и в этом протоколе не было места спасению, не было досадных промахов, не было неожиданных свидетелей — только план, и она знала: если он захотел, чтобы они исчезли, они исчезли навсегда, как если бы их никогда не было; но она должна была дать Тому надежду, не как иллюзию, а как инструмент, как кислородную маску в разряжённой атмосфере, чтобы он мог дышать, чтобы мог двигаться, чтобы мог жить, и поэтому она ускорила ритм — не резко, не хаотично, а с нарастающей, целенаправленной интенсивностью, как волна, набирающая силу перед прибоем, и почувствовала, как он напрягся в ней: его бёдра дёрнулись, член пульсировал внутри неё с новой силой, и через мгновение он схватил её за талию, и начал двигать бёдрами вверх, навстречу её движению вниз, с такой силой, что матрас хлопал под ними, что его бёдра с гулким шлепком ударили по её ягодицам. При каждом входе, и она знала: он на грани, он там, и она наклонилась, прижалась губами к его уху, вдохнула его запах — пот, страх — и прошептала, то последнее, что она ещё могла ему дать:
