На фото женщина и, видимо, ее сын того же возраста, что и Том привязаны к той же железной скамье, к которой их привязывали в первый день — руки за головой, ноги растянуты, тела напряжены до предела; на коже — тёмные пятна от ударов шокером, особенно на бёдрах, на животе, на шее; оба плачут — слёзы блестят на щеках, губы дрожат, но рты всё равно прижаты к телам друг друга: женщина сосёт член сына — не глубоко, только головку, с закрытыми глазами, как будто делает это, чтобы остановить боль, а ее сын лижет её пизду — язык еле касается ее длинных малых половых губ.
Эмили посмотрела на фото, потом перевела взгляд на Тома. Его лицо было бледным, он узнал и бункер, и скамью. Эмили не могла позволить себе смягчать объяснения. Виктор оставил эти снимки не просто так — это был урок. И она должна была провести его до конца.
— Видишь? — её голос звучал методично, как у инструктора. — Это другие. Те, кто были здесь до нас. Виктор привязал их точно так же, как нас. К той же скамье. Смотри на их руки — за головой, кисти зафиксированы. Ноги растянуты и тоже зафиксированы.
Она указала пальцем на тёмные, почти чёрные отметины на коже женщины и ее сына. — Их тоже он бил шокером как и нас, когда они не подчинялись. Когда не делали того, что он от них требовал, или делали это недостаточно быстро.
— Видишь они сопротивлялись как и мы. Но это здесь бесполезно.
Том молча кивнул, не в силах оторвать взгляд от доказательств чужой, но такой похожей агонии.
Она взяла вторую фотографию.
Здесь та же сцена — та же скамья, те же ремни, те же слёзы, та же поза 69 — но теперь за женщиной стоит мужчина: высокий, широкоплечий, с коротко стриженными волосами, в рубашке с закатанными рукавами — судя по фигуре, по постановке ног, по тому, как он держит бёдра женщины, — Виктор. Его член — толстый, слегка изогнутый — глубоко вошёл в её пизду. Ее же сын лижет ей клитор.
— Прямо как было у нас… — прошептал Том, и его голос задрожал от ожившего воспоминания. — Я тоже лежал и лизал тебе клитор… и смотрел, как его член входит в тебя. Тогда мне было… очень, очень страшно. Я был в ужасе. И… — он замолчал, глотая слова.
— И что? — мягко спросила Эмили.
— И я не мог оторвать глаз, — выдавил он, краснея. — Я смотрел, как он двигается… как его член входит в тебя… это было… но я не мог оторвать глаз.
— Я знаю, — тихо сказала Эмили, и её голос дрогнул, обнажая ту боль. — Мне тогда было невыносимо, — начала она, глядя на фото, но обращаясь к Тому. — Стыд сжигал меня изнутри. Не только от того, что он был во мне… а от того, что ты это видел. Ты, мой сын, смотрел, как другой мужчина трахает твою мать. Я боялась, что это убьёт в тебе что-то навсегда, сломает тебя. И я безумно боялась потерять тебя. Я кожей чувствовала твой ужас. И это было хуже любой боли.
Эмили заметила, как его взгляд застыл на изображении, как дыхание стало чуть чаще. Она медленно опустила руку, провела ладонью по его бедру, и когда её пальцы скользнули дальше, к основанию его члена, она ощутила уже знакомую твёрдость, набухающую, почти готовую.
Она не убрала руку. Наоборот, её пальцы мягко обхватили его, начали ласкать, медленно двигаясь вверх-вниз.
— Но знаешь, — продолжила она, её пальцы ласкали его член все настойчивее. — Мы пережили это. Сделали то, что было нужно. И мы смогли... И вчера… — она наклонилась к его уху, её голос стал тише, интимнее, — …когда Виктор трахал меня, а мы лежали в позе 69, а ты лизал мне клитор… да, мне было невыносимо стыдно. Но это было совсем не так, как в тот первый раз. — Она сделала паузу, сжимая его член чуть сильнее, чувствуя, как он пульсирует в её руке, — …мне было безумно приятно чувствовать твой язык на моём клиторе… слышать, как ты дышишь… знать, что ты.. ты... там.
Под её прикосновениями его член окончательно напрягся, став твёрдым и требовательным. Эмили убрала руку, отложила фотографии в сторону и мягко, но уверенно надавила ему на плечи.
— Ложись, — сказала она.
Он послушно лёг на спину. Эмили перекинула ногу через его бёдра, одной рукой направила его пульсирующий член к себе и медленно, принимая всю его длину, опустилась на него, ощущая знакомое и уже родное наполнение.
— Вот видишь, — прошептала она, начиная двигаться. — Мы — другие. Мы не они. Мы боремся и мы сможем. Мы выживем. Дождёмся.
Том положил ей руки на талию, его пальцы впились в её кожу, и с новым, почти осознанным наслаждением он начал поднимать бёдра навстречу её движению вниз, стараясь каждый раз проникнуть в маму как можно глубже, ощутить эту влажную, сжимающуюся тесноту у самого своего основания.
— Мам… — выдохнул он, запрокинув голову, — но мы же… наоборот, сдаёмся. Мы делаем то, что он хочет.
Эмили не замедлила ритм. Она наклонилась к нему, её груди коснулись его груди, а губы оказались рядом с его ухом.
— Нет, солнышко, — прошептала она твёрдо. — Сдаться — это заплакать и отказаться. Сломаться. Перестать бороться. Это самое простое. Смотри. — Она бросила взгляд на отложенные фотографии. — Те, кто были до нас… они, наверное, в какой-то момент сдались. Не смогли или не захотели делать то, что требовал Виктор. Они посчитали это невозможным, слишком унизительным. И вот… он их заменил. Сжёг в машине, как мусор.
Она сжала его член внутри себя сильнее, подчёркивая свои слова физическим ощущением.
— Мы не сдаёмся. Мы выживаем. А чтобы выжить здесь, нужно делать всё, что требуется. Каждый день. Каждый раз. Даже самое страшное. Даже самое постыдное. Потому что пока мы это делаем — мы живы. И пока мы живы — есть шанс, что нас найдут. Мы боремся за этот шанс. Вот это и есть настоящая борьба. Не кричать и кусаться, а терпеть и делать. Чтобы дожить до завтра.
И, словно для того, чтобы придать вес своим словам, Эмили сжала влагалище вокруг его члена, ощущая, как он пульсирует в ответ, и резко ускорила ритм. Её бёдра задвигались быстрее, и её ягодицы с гулким шлепком бились о его бёдра.
Пальцы Тома впились в ее талию до боли, и он начал двигаться ей навстречу с новой, отчаянной силой. Он наслаждался каждым мгновеньем: как головка его члена раздвигает тёплые, влажные складки у самого входа, как стенки маминого влагалища, гладкие и упругие, обволакивают его ствол, плотно сжимаясь вокруг с каждым её вздохом, с каждым его толчком. Ощущение было всепоглощающим — мокрая, живая, сжимающаяся плоть, принимающая его целиком, глубже, чем когда-либо. Напряжение росло у самого корня, жгучее и неумолимое, сметая все мысли, кроме одной — о его маме, о её теле, о её пизде, которая сейчас принадлежала только ему. Его дыхание стало хриплым, судорожным, глаза закатились.
— Мам… я… — еле успел он выдохнуть.
И кончил. Глубоко, мощно, с серией судорожных толчков бёдер, в попытке войти еще глубже внутрь мамы. Горячая струя спермы вырвались из него, и он почувствовал, как её влагалище в ответ сжалось ещё сильнее, выжимая из него последние капли.
Эмили замерла на мгновение, ощущая такое уже знакомое тепло, разливающееся в ее лоне. Потом медленно, поднялась, и член сына выскользнул из неё, оставляя за собой липкую струйку спермы.
Не говоря ни слова, она перевернулась на спину и развела ноги. Том, ещё дыша прерывисто, уже двигался, подчиняясь инстинкту и правилу. Он оказался между её бёдер, наклонился, и прежде чем начать вылизывать, поцеловал её — в губы, давшие ему жизнь. Потом его язык прикоснулся к её плоти — сначала осторожно, а затем с новой, неутолимой жаждой, глубоко проникая внутрь, чтобы собрать то, что он только что оставил в ней.
Они снова сели. Эмили взяла третье фото. На нём женщина лежала на спине, ноги были широко расставлены и согнуты в коленях, открывая всё с унизительной отчётливостью. Между её ног, на коленях, сидел её сын. Его лицо было сосредоточено, брови сведены, а рука — была погружена в её влагалище почти до половину предплечья. Лицо женщины ничего не выражало — ни боли, ни удовольствия, лишь пустое, отстранённое терпение. Она не сопротивлялась но и не участвовала — просто была..
— Это называется фистинг, — произнесла Эмили, её голос приобрёл ровный, обучающий тон, как на уроке анатомии. — Когда вся кисть, сжатая вот так, Эмили показала как надо, вводится во влагалище. Смотри, как глубоко он вставил ей руку.
Том внимательно разглядывал снимок, его взгляд перебегал с погружённой в плоть руки на лицо женщины.
— Мам… — прошептал он, — а ей… ей было больно?
Эмили еще раз посмотрела на снимок, её взгляд скользнул по неестественно поднятым бёдрам женщины, по её отстранённому взгляду.
— Нет, — ответила она наконец. — Я не думаю, что ей было больно. Если всё сделать правильно, с достаточной смазкой и осторожностью, это… наоборот, может доставить очень сильное, почти невыносимое наслаждение. Оно другое. Глубже. Но дело не в этом.
Она указала пальцем на лицо женщины.
— Посмотри на её выражение. Она не наслаждается. Она даже не страдает. Она просто… терпит. Её здесь нет. Её сознание ушло. Она делает это только потому, что, наверное, он стоит рядом с шокером. Вот они — сдавшиеся люди. Именно о чём я тебе говорила. Они перестали бороться. Перестали даже пытаться найти в этом что-то своё, чтобы выжить. Они просто превратились в пустые оболочки, они уже умерли внутри. И Виктор заменил их. Потому что никому не интересно, Том, смотреть на такое. На пустое, формальное подчинение. На скучающие лица, которые просто «отбывают номер», и просто ждут, когда это закончится.. Надо бороться, Том. Даже здесь. Особенно здесь. Бороться — значит не сломаться внутри. Значит оставаться живыми, чувствовать, хотеть… даже если то, что ты теперь чувствуешь и хочешь, — это самые постыдные, самые невозможные вещи на свете. Так нельзя, как они.
