Внутренний голос завыл от ужаса и самоотвращения. "Что ты делаешь? Ты, его мать! Ты готовишь его для этого? Ты сама…" Она проклинала себя, свою слабость, свое развращенное до мозга костей тело, откликающееся на самый жуткий кошмар. Но удивительным, чудовищным образом, эта самая мысль — что это произойдёт, что она не может это предотвратить, что она уже сейчас, своими руками, начинает процесс его окончательного падения — вызвала в ней невыносимую, конвульсивную волну возбуждения. Это было похоже на прыжок в пропасть — момент абсолютного отказа от борьбы, капитуляции перед неизбежным.
Её внутренние мышцы судорожно сжали член Тома, её тело выгнулось в дугу, оторвавшись от матраса. Глубокий, срывающийся крик, в котором смешались отчаяние, стыд и дикое, животное наслаждение, вырвался из её горла. Оргазм накатил на неё с такой силой, что у неё помутнело в глазах — бурный, всепоглощающий, выжимающий из неё последние остатки сопротивления и сжимающий его член горячими, пульсирующими спазмами. Она кончала, представляя насилие над сыном, и в этом чудовищном союзе ужаса и экстаза заключалась вся сломанная суть их нового существования.
После того дикого, стыдного оргазма, наступила странная, липкая тишина. Они лежали, тяжело дыша, не смотря друг на друга. Но тиканье невидимых часов — отсчёт их нормы — не прекращалось ни на секунду.
Через некоторое время Том снова начал двигаться. На этот раз они не целовались. Они просто делали то, что должны были. Осторожно, из-за её состояния, но настойчиво. И Эмили обнаружила, что её тело изменилось. Влагалище, набухшее от начинающихся месячных, необычайно чувствительное, будто наэлектризованное, реагировало на каждое движение с невероятной остротой. Привычные толчки, которые раньше она воспринимала как часть работы, теперь отзывались в ней глубокими, вибрирующими волнами.
Она кончила в следующий раз почти сразу, как только он вошёл глубже — резко, неожиданно, с тихим всхлипом. Том замер в удивлении, глядя на её искажённое гримасой лицо. Но она лишь кивнула, давая понять, чтобы продолжал.
Они занимались сексом ещё несколько раз. И с каждым разом её отклик становился только ярче. Её тело, казалось, восстало против неё, превращая её унижение и боль в оружие невероятно интенсивного, почти болезненного наслаждения. Она кончала снова и снова — иногда тихо, сдавленно, закусив губу; иногда с криком, впиваясь ногтями в его спину. Это не было удовольствием в привычном смысле. Это было физиологическим бунтом, извращённой реакцией организма на травму, смешивающей кровь, смазку и сперму в одном горячем, стыдном котле.
К тому времени, когда они закончили последний, пятнадцатый за день половой акт, Эмили лежала полностью разбитая. Её тело дрожало мелкой дрожью, измученное чередой оргазмов, а разум был пуст и безмолвен. Она лишь механически раздвинула ноги, когда Том сполз вниз, чтобы выполнить финальный ритуал очищения. Он вылизывал её уже автоматически, а она смотрела в потолок, где красная точка камеры мерцала в такт гулу вентиляции, и думала о том, что завтра всё начнётся снова. Только теперь она знала, что её предательское тело будет на стороне Виктора.
Утром Эмили проснулась не от солнечного света, которого в бункере не было, а от тупой, ноющей, знакомой боли в самом низу живота. Спазм скрутил её на мгновение, заставив согнуться. Она лежала с закрытыми глазами, ощущая своё тело: тяжёлая, налитая свинцом матка, болезненная чувствительность груди, и главное — тёплый, влажный поток между ног.
Она осторожно приподняла таз и почувствовала, как что-то густое и тёплое вытекает из неё. Под бёдрами ткань пелёнки была влажной и липкой. Она знала, что там кровь. Тёмная, первая, густая. В нормальной жизни она бы неспешно пошла в ванную, приняла душ, сменила тампон. Здесь не было времени. Здесь не было «нормальной жизни».
Она быстро, почти резко, села, разбудив Тома. Между её ног было мокро и тепло. Она чувствовала, как обильная, более жидкая, чем вчера, волна вытекает из неё — второй день, пик, когда всё идёт полным ходом. Чистым уголком пелёнки она наскоро, почти грубо, вытерла промежность, смахнув с половых губ густые, тёмно-красные выделения. Движение было практичным, без тени стыда — стыд был роскошью.
Схватив новую, сухую пелёнку, она толкнула Тома в плечо.
— Проснись. Быстро.
Она расстелила пелёнку на матрасе и тут же легла на неё на спину, раздвинув ноги. Её вульва, отёчная и чувствительная, была влажной не только от смазки — из влагалища медленно сочилась алая, уже менее густая кровь, окрашивая кожу и первые сантиметры ткани под ней.
— Быстро, входи! — её голос прозвучал резко, почти истерично, когда она увидела, что Том, ещё мутный от сна, только начинает шевелиться.
Инстинкт и дрессировка сработали быстрее сознания. Том, моргая, перекатился к ней, его тело уже откликалось на команду и на вид её обнажённого, отмеченного кровью тела. Его член, полувозбуждённый, нащупал вход. Он вошёл в неё одним неловким, но решительным движением. Её внутренности, разгорячённые, воспалённые от месячных, сжались вокруг него влажной, тёплой, невероятно тесной хваткой. Он почувствовал не привычную скользкую смазку, а что-то более жидкое и теплое. Эмили зажмурилась, глотая стон — от боли, от облегчения, от того, что правило не нарушено, что отсчёт этих пятнадцати секунд они снова уложили в срок.
Они лежали так несколько секунд, он — полностью внутри неё, она — под ним. Потом Том начал двигаться, и тихий, влажный звук их соития наполнил камеру.
Только когда он был полностью внутри, и она почувствовала знакомую полноту, паника отступила. Всё было в порядке. Они уложились. Член сына — тёплый, твёрдый, живой — пульсировал в ней, и это было доказательством их продолжающегося существования.
И тогда, сквозь тупую боль внизу живота и осознание всего ужаса, к ней пришла волна — нежная, всеобъемлющая, почти невыносимая по силе. Любовь. Та самая, материнская, которая теперь могла выражаться только так. Она обхватила его поясницу своими ногами, притянула его ближе, крепко обняла за спину и притянула его лицо к своему. Их губы встретились в медленном, глубоком, чувственном поцелуе.
Её влагалище, полнокровное и отёчное от прилива крови в период месячных, было невероятно чувствительным. Каждое движение его члена внутри неё, каждое трение о набухшие, гиперчувствительные стенки отзывалось не болью, а острыми, тёплыми волнами наслаждения, расходившимися от самого таза по всему животу. Это было извращённое, почти болезненное удовольствие, и она принимала его, как принимала всё теперь.
Она оторвалась от поцелуя, её губы были влажными, глаза блестели в полумраке.
— Солнышко, доброе утро, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Я тебя очень-очень люблю. Спасибо тебе, что ты со мной.
Том слушал её шёпот, чувствуя, как её слова, тёплые и хрупкие, проникают в его сердце. Он прижался лбом к её лбу, его дыхание смешалось с её дыханием.
— И я тебя, мам… очень-очень люблю, — выдохнул он, и в его голосе не было ни тени сомнения или стыда, только чистая, детская убеждённость. — Мне… мне очень хорошо с тобой. Только с тобой.
Он наклонился, и их губы вновь встретились в поцелуе. На этот раз медленном, безмятежном. Они не торопились, растягивая этот момент тихой близости, единственный островок в море насилия. Его язык коснулся её, и она ответила ласковым движением. Они целовались так, будто вокруг не было бетонных стен и решётки, будто они лежали не на грязной пелёнке в бункере, а в своей постели, и за окном светило солнце. В этом поцелуе была вся их изломанная, но неразрывная связь — любовь, переплавленная в горниле ада в нечто новое, чудовищное и бесконечно дорогое.
Когда они кончили, и последние спазмы отпустили её тело, Эмили лежала, ощущая знакомую тяжесть и тепло между ног. Но теперь к ощущению его семени внутри примешивалось другое — тёплый, неостанавливающийся поток. Кровь. Она чувствовала, как она сочится из неё, смешиваясь с его спермой, вытекая наружу и пропитывая пелёнку под ней.
Первым импульсом было подняться, сбежать под холодный кран, смыть с себя эту липкую, стыдную смесь. Но её тело замерло, как будто прикованное невидимыми цепями. Правило. Чистота. Он должен вылизать.
Её горло сжалось. Она повернула голову к Тому, который лежал на ней, тяжело дыша. Его лицо было близко.
— Малыш… — её голос дрогнул, сорвался на шёпот, полный муки. — Прости меня… Прости, что тебе придётся… вот это… вылизать. Я не могу… иначе…
Она не смогла договорить. Стыд сдавил горло.
Том молча сполз с неё. Он опустился на колени между её раздвинутых ног и увидел. Её вульва, отёчная и тёмно-розовая, была покрыта густой смесью: полупрозрачная смазка, мутно-белые сгустки его спермы и алая, ещё свежая кровь, которая продолжала сочиться из влагалища, окрашивая малые половые губы и стекая по внутренней поверхности её бёдер тонкими, тёмными ручейками.
Том на секунду замер. Потом, не глядя ей в глаза, он закрыл свои. Длинные ресницы дрогнули на щеках. Он наклонился.
Первое прикосновение его языка было осторожным. Он слизал каплю спермы, смешанную с кровью. Вкус буквально ударил по нему — металлический, солёный, чужой. Он сглотнул. Потом его движения стали увереннее. Он начал с периферии, широкими, плоскими движениями вылизывая кровь с внутренней поверхности её бёдер. Его язык скользил по нежной коже, собирая тёплую, солоноватую жидкость. Он был методичен, как автомат, но с каждым движением в его действиях проскальзывало что-то большее, чем просто обязанность.
Подбираясь ближе, он уже не избегал. Его язык скользнул между больших половых губ, собирая основную массу выделений. Он вылизывал её малые губы — набухшие, чувствительные, испачканные. Он водил языком вдоль каждой складки, очищая их, а потом возвращался и снова проводил по ним, уже не для чистоты, а медленнее, с лёгким нажимом. Он нашёл её клитор, выступающий, невероятно чувствительный под плёнкой крови и слизи, и начал водить по нему кончиком языка — сначала кругами, потом быстрыми, короткими движениями.
