— Соси, — сказал Виктор.
Том закрыл глаза. Медленно, как будто его тянули за верёвку, наклонил голову. Его губы приблизились к правому соску. Он не дышал.
И вдруг — коснулся.
Не губами. Носом. Сначала — слегка. Потом — щекой. Он не хотел ртом. Он пытался найти другой путь.
Щ-хххххххх!
Удар — в поясницу Эмили. Она вскрикнула. Тело её подскочило в кресле, ремни впились в плоть.
— Том... — прохрипела она, слёзы текли не переставая. — Сынок... пожалуйста... ради меня... ради нас... сделай... сделай это... я люблю тебя... я всегда буду любить
Том медленно, будто падая в пропасть, открыл рот.
Сначала — коснулся языком. Как пробуют мороженое — осторожно, неуверенно. Сосок был твёрдый, набухший от холода, от страха, от прикосновений ножа.
— Возьми глубже, — сказал Виктор.
Том втянул сосок в рот. Не сосал. Просто удерживал. Губы сомкнулись вокруг ареола. Он чувствовал пульс — не свой, а её. Биение вены под кожей. Он слышал её дыхание — прерывистое, близкое к истерике.
— Эмили, — сказал Виктор. — Объясни ему, как правильно.
Она задохнулась.
— Я... я не...
Щ-хххххххх!
Удар — в плечо Тома. Он вскрикнул, но сразу взял мамин сосок снова в рот и сжал губы крепче, как будто это могло остановить боль.
— Ну — спокойно сказал Виктор.
— ...надо... — она дрожала всем телом, голос был едва слышен, сдавленный рыданиями. — Надо... не просто держать его во рту... надо... обхватить губами плотнее... и водить... водить языком по кругу... по самому кончику... и слегка... слегка посасывать... втягивать... как... как будто сосешь конфетку... но нежно...
Пока она это говорила, её собственный сосок, обхваченный губами сына, от ее собственных слов и от прикосновений предательски налился ещё сильнее, став твёрдым и чувствительным до боли, выдавая её вопреки воле. Она чувствовала это и ненавидела своё тело за эту чудовищную, неконтролируемую реакцию.
Том начал двигать языком. Медленно. Механически. Он не чувствовал ничего, кроме стыда и тошноты. Но он делал. Потому что слышал её дыхание. Потому что знал: если остановится — ударят её.
Через минуту — Виктор коснулся его плеча.
— Теперь пососи второй, — сказал он.
Том оторвался. Сосок выскользнул изо рта, его губы были влажными. Он наклонился к левой груди. Его губы нашли сосок сразу, обхватили его. Движения его языка и губ были уже не такими робкими, он делал все как сказала ему мама: водил языком по кончику соска и слегка посасывал его. И он почувствовал как мамин сосок увеличился и затвердел.
Прошло несколько минут.
Виктор приложил шокер к шее Тома и спросил:
— Ну что, Том? Возбуждены?
Том остановился. Медленно отстранился. Губы блестели. На щеке — следы слюны и слез. Он посмотрел на соски матери. Они были набухшие, тёмно-розовые, твёрдые, как камни. Ареолы — расширены, с ясно видными пупырышками.
— Да, — прошептал он.
— А как ты понял?
— Я… чувствовал… как они… стали… больше… и твердыми.
— Хорошо, — сказал Виктор. — Ты умный Том и теперь, ты будешь делать это часто.
Кончик холодного стального лезвия скользнул с её груди вниз. Он провёл им по нежной коже между грудями, прочертил линию по плоскому, втянутому от страха животу и остановился у самого начала тёмного, аккуратно подстриженного треугольника волос на её лобке. Лезвие слегка надавило на кожу чуть выше.
— Для кого подстригаешь, шлюха? — спросил Виктор тем же бесстрастным, задумчивым тоном, будто спрашивал о марке краски.
Эмили зажмурилась. Новый виток унижения, ещё более похабный и личный, переполнил её. Слёзы текли по вискам, смешиваясь с потом на шее, но ответа не было. Только сдавленный стон вырвался из её горла.
Виктор не стал ждать. Он развернулся и быстрым, точным движением ткнул шокером в спину Тома, прямо между лопаток.
Щелчок-треск. Тело Тома выгнулось, но не упал, застыв в немой судороге.
— Для кого подстригаешь? — повторил Виктор, не повышая голоса.
— Не бей его! — закричала Эмили, её голос сорвался на истерику. — Хватит! Я… для себя! Я подстригаю для себя!
Виктор медленно покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то вроде холодного разочарования.
— Врёшь, — просто сказал он.
Он поднес шокер к шее Тома. Чёрный пластик коснулся кожи под ухом. Том замер, его глаза, полные ужаса, расширились. Он не дышал.
— НЕТ! — рёв Эмили был полон такой первобытной ярости и отчаяния, что, казалось, дрогнул холодный бетон стен. — Для них! Для парней! Доволен?!
Лезвие ножа всё ещё лежало на её лобке, холодное и неумолимое.
— Каких парней? — продолжил свой методичный допрос Виктор, словно и не слышал её крика.
Эмили разрыдалась, её тело бессильно затряслось в ремнях. Она смотрела на сына, на его перекошенное от страха лицо, и слова выходили обрывками, захлёбываясь слезами и стыдом:
— Никаких… Больше никого… Давно… Только… только мечты… Только в голове…
На губах Виктора, впервые за весь этот кошмар, появилось что-то отдалённо напоминающее улыбку. Не злая, не торжествующая. Скорее, удовлетворённая, как у учёного, получившего ожидаемый результат эксперимента.
— Не переживай, — произнёс он тихо, его голос вдруг стал почти утешающим, отчего стало в тысячу раз страшнее. — Твои мечты становятся реальностью.
Виктор схватил Тома за волосы и рывком поставил на колени прямо между разведённых бёдер его матери, так что его лицо оказалось в паре сантиметров от её обнажённой вульвы. Том не закрыл глаза. Он уже знал цену сопротивлению. Он смотрел прямо перед собой, его взгляд был остекленевшим, пустым, уставившимся в точку где-то на её лобке, но не опускающимся ниже.
Кончик ножа, холодный и полированный, коснулся половых губ Эмили. Он провёл им от лобка вниз раздвигая ее малые половые губы.
— А что же у нас здесь? — спросил Виктор, как учитель у доски.
Эмили вздрогнула всем телом от прикосновения стали. Её дыхание стало частым и поверхностным.
— Промежность… — выдавила она, последняя жалкая попытка сохранить хоть видимость достоинства.
Виктор медленно, с нажимом, провёл кончиком лезвия вверх, по щели между выступающими, малыми половыми губами.
— А точнее? — его голос не изменился.
Эмили замерла. Голова её бессильно опустилась на грудь. Она тихо плакала, слёзы капали на металл кресла. На сопротивление уже не было сил. Стыд прожигал её изнутри, как раскалённая кислота, выжигая всё, что оставалось от её личности. Она знала, что он требует. И знала: если не скажет — ударит его. Снова. И снова. Пока не услышит то, что хочет.
Молчание повисло, густое и тяжёлое. Виктор не стал его прерывать. Он просто поднёс шокер к шее Тома. Электроды холодно коснулись его шеи под ухом.
— Ну… — произнёс он, и в этом одном слове звучала вся неизбежность.
— …моя… пизда… — выдохнула Эмили, её шёпот был едва слышен, полный такого позора, что казалось, от него можно умереть.
— Громче. Не слышу, — сказал Виктор безразлично.
Она подняла голову. Её глаза, красные от слёз, встретились с пустым, отрешённым взглядом сына, который смотрел сквозь неё. В её взгляде уже не было борьбы, не было ярости. Только сломленная, бездонная покорность и боль.
— Пизда! — крикнула она, и её голос сорвался в истеричный, надрывный фальцет, отскакивая от бетонных стен. — Пизда! Пизда! Моя пизда! Ты это хотел услышать – пизда! Моя пизда!
Она кричала, будто выплёскивая этим словом всю накопленную грязь, весь ужас, всю уничтоженную невинность. И когда её голос смолк, в бункере воцарилась тишина, ещё более пугающая, чем крик.
— И для чего тебе пизда? — с едва слышной усмешкой спросил Виктор.
Эмили дышала часто. Грудь вздымалась. Она смотрела на сына. На его опущенную голову. На его пальцы, впившиеся в бёдра.
— Для… для секса… — прошептала она.
— С кем?
— С… с мужчинами…
— Сколько мужчин ебали твою пизду? — спросил он, всё ещё держа нож между ее половых губ. Голос — ровный, спокойный.
— Не много… — она опустила глаза, голос дрожал.
— Не много — это сколько?
Виктор раздвинул ножом половые губы Эмили и кончик ножа вошёл в ее влагалище.
— Сколько у тебя было мужчин? — повторил он.
— Пять… или шесть… — выдавила она, голос сорвался.
— Врёшь, — сказал он безэмоционально. — Ты ебалась со всеми, кто был готов засунуть член тебе в дырку. С кем угодно. Где угодно. Только бы почувствовать — что твоя дыра хоть кому-то нужна.
Она замотала головой. Слёзы хлынули.
Левой рукой, лёгким, но уверенным движением, Виктор сдвинул капюшон клитора вверх.
Маленький, напряжённый бугорок обнажился. Ярко-розовый, гладкий, под тонкой кожей отчётливо пульсировала кровь. Даже сейчас — скованная страхом, сломленная унижением, — эта часть её тела отзывалась на прикосновение. Плотный, отзывчивый комок плоти жил своей собственной, постыдной жизнью, предавая её волю и стыд.
Кончик холодного, отполированного лезвия коснулся обнажённого, напряжённого бугорка. Он не давил, лишь слегка упёрся в чувствительную плоть, заставив Эмили вздрогнуть всем телом.
