Она взяла четвёртое фото, и её руки на миг дрогнули, едва не выпустив снимок. Она глубоко вдохнула, заставив себя посмотреть снова. Она должна, должна. Это было то, что возможно, нет, точно их ждёт.
— Смотри, — сказала она, голос был ровным, но в нём появилась лёгкая, неуловимая хрипотца. — Здесь… она сидит на сыне в позе наездницы. При этом сосёт одному мужчине, а второй трахает её в зад. Все её отверстия используются одновременно. А её сын… он тоже сосёт третьему.
Том молча разглядывал сцену. Его взгляд задержался на деталях.
— Мам… — тихо сказал он, — смотри… у того, которого она сосёт… он намотал её волосы на руку и крепко держит.
Эмили кивнула, её глаза сузились, будто она анализировала технику.
— Видимо, ему пришлось так сделать, — прокомментировала она почти отстранённо. — Иначе она могла бы отстраниться, не брать глубоко, не сосать как надо.
Потом взгляд Тома переместился ниже.
— А тот… который трахает ее сына в рот… — продолжил Том, его голос стал ещё тише. — Он держит его за голову двумя руками. Как будто… насаживает на свой член.
— Да, — подтвердила Эмили, и в её голосе прозвучала тень усталого понимания. — Возможно, он не хотел брать в рот. Или сосал неглубоко, поверхностно — чтобы только формально выполнить. Поэтому приходится силой вставлять ему член.
Она перевела дыхание, положила руку на плечо сына, ощущая под пальцами его напряжение.
— Видишь? Они, наверное, были ещё не готовы. Не до конца поняли, что от них требуется. Им надо было бороться за выживание, а не сопротивляться тому, что от них уже не зависело.
Она взяла очередное фото. В глазах у неё потемнело, но рука оставалась твёрдой. На снимке была выстроена сложная, живая пирамида из тел. На матрасе лежал мужчина на спине, его член глубоко вошёл в анус женщины, которая лежала на нём спиной к нему, её ноги были широко расставлены. На женщине, в классической миссионерской позе, лежал её сын, его член был полностью внутри её влагалища, а руки впивались в её плечи. Позади него, тесно прижавшись, стоял второй мужчина, член которого уже вошёл в его анус. По бокам стояли ещё двое — их члены были в ртах у женщины и ее сына: она сосала одного, он — другого, их губы были плотно сомкнуты вокруг чужих членов, глаза закрыты от сосредоточенного напряжения.
Эмили несколько секунд молча смотрела на это изображение полного, тотального порабощения. Потом её голос, низкий и ровный, нарушил тишину.
— Смотри, — произнесла она глухо, указывая пальцем, который чуть дрожал. — Мама и сын… они в миссионерской позе. Но видишь… у них заняты… все дырочки. Все. Каждая. Спереди, сзади, рот… Всё используется.
Она замолчала, не в силах продолжать. Она не знала, что еще она должна сказать. Она просто сидела, держа перед ними фотографию.
— Мам, он... он будет делать это и с нами? — Том прошептал, и в его голосе был, детский страх.
Эмили медленно выдохнула. Она не стала врать.
— Не знаю, — сказала она честно, глядя прямо на него. — Возможно, да. Мы не в силах помешать или как-то предотвратить то, что он задумал. Но я знаю другое. Что бы ни было — мы пройдем через все вместе. Ты и я.
Она обняла его за плечи и негромко продолжила:
— Но посмотри вокруг, Том. Посмотри. Всё чисто. Здесь тепло. Вентиляция работает — воздух свежий, не спёртый. У нас есть эта камера — не подвал, сырой и полный крыс. Нас не держат на цепях в грязи. Нас кормят. Каждый день. Горячей, хорошей едой. И поверь мне — могло быть хуже. Гораздо хуже. Грязный, сырой, холодный подвал. Ржавые цепи на запястьях. Вонь, крысы, гниль. Отбросы вместо еды. Избиения каждый день, просто так, ради забавы — и не просто шокером, а кулаками, ногами, палками. Нас же не пытают просто так, не ломают кости, не режут ножами.
Она кивнула в сторону стопки фотографий.
— То, что на этих фото… Да, это, возможно, не то о чем мы с тобой мечтали. Но понимаешь? Там, наверху, в том мире, люди… делают такое. По своей воле. Для удовольствия. Это просто… секс. Другой. Без границ. Но просто секс. Физический акт. Не пытка огнём, не переломы, не голодная смерть в луже собственных испражнений.
Эмили повернула его лицо к себе. В её глазах не было слёз — только стальная решимость.
— Наша задача теперь — не думать о том, что может быть. А думать о том, что мы можем и должны сделать. А мы должны выжить. Любой ценой. И если для выживания нужно будет… пососать член, подставить попу, принять в себя кого-то — мы это сделаем. Потому, что мы не должны сдаваться, нам надо выжить. Иначе мы закончим как те, кто на этих фото. Ты понял меня?
Том молча кивнул головой.
Следующее фото явилось разительным контрастом. Та же, мама с сыном, только теперь в обычной одежде: она в светлом платье, он в футболке и джинсах, идут по улице, под ярким солнцем, между деревьями; она смеётся, прикрывая рот рукой, он смотрит на неё с улыбкой, как будто рассказывает что-то смешное. Фото выглядит как кадр из нормальной жизни.
— Это — до, — сказала Эмили, голос стал чуть мягче, но не менее чётким. — До того, как их привезли сюда. Они ходили, разговаривали, смеялись. Как мы раньше.
На следующем — те же двое в уличном кафе: сидят за столиком, перед ними кофе и пирожные, она показывает ему что-то на телефоне, он смеётся, голова запрокинута, рука опущена на её плечо. Кажется, будто это просто день, как любой другой.
— Это тоже — до, — сказала Эмили. — Они жили. Дышали. Ели. Говорили. Как и мы. Но теперь они — там. А мы — здесь. И наша жизнь — это то, что происходит сейчас.
Дальше шли другие фото — представляющие собой бесконечную цепь унижения и подчинения.
Эмили комментировала каждое — не торопясь, не пропуская деталей, отвечая на вопросы Тома, когда он задавал:
- «А это больно?» — «Сначала да. Потом привыкаешь».
- «А они хотели этого?» — «Нет. Но потом стали делать. Потому что выбора нет».
Когда последнее фото легло на матрас, Эмили сжала руку сына в своей, её пальцы были холодными, но твёрдыми.
— Том, мы справимся, — сказала она тихо, но так, что каждое слово звучало как клятва. — Мы выживем. И всё это… пройдёт. Забудется. Как страшный сон.
Она ещё раз медленно перебрала все фотографии. Виктор велел выбрать три. Лучших. И она прекрасно понимала, какие три он хотел бы видеть.
Она выложила их перед Томом:
Фото 1: на матрасе лежит мужчина, на нём — женщина спиной к нему, его член глубоко в её анусе; на ней — ее сын в миссионерской позе, член в её влагалище; за ним — второй мужчина вводит член его анус; по бокам — ещё двое: женщина сосёт член одного, ее сын — второго. Все дырочки работают.
Фото 2: женщина лежит на спине, ноги широко разведены, малые губы набухшие, клитор обнажён; ее сын на коленях между ее ног, кисть полностью погружена в ее влагалище; она сосёт член мужчины, стоящего перед ней; за ее сыном — второй мужчина, трахает его в попу.
Фото 3: женщина в позе наездницы на одном мужчине, второй держит ее за бедра и его член в ее анусе; она целуется со своим сыном, который стоит рядом на четвереньках и его в попу трахает третий мужчина.
— Вот смотри, — сказала Эмили, мы скажем, что выбрали эти..
Том посмотрел на неё:
— Мам… но почему эти?
— Потому что, Том, — сказала она ровным, почти отстранённым тоном, — Виктор похитил нас именно для этого. Не просто чтобы мучить. Чтобы использовать... на полную. Он ждёт именно такого выбора. И этим выбором мы покажем, что мы поняли, что мы не будем просто лежать и плакать, что мы сделаем все, что он скажет, что нас не надо менять.
Эмили собрала все фотографии в аккуратную стопку и положила три отобранных сверху. Они снова сидели, прижавшись друг к другу, и их окружала гнетущая, густая тишина, нарушаемая лишь равномерным гудением вентиляции. Эмили понимала — план никто не отменял. Десять раз. Нужно было продолжать.
Не говоря ни слова, она медленно легла на спину, развела ноги, взяла руку Тома, нежно прижала её ладонью к своему животу, а затем повела вниз, к влажному теплу между бёдер. Он не сопротивлялся. Она сама ввела два его пальца в своё уже готовое влагалище, которое сжалось вокруг них.
— Малыш, — прошептала она, глядя ему в глаза, её голос был низким и густым, как тёплая смола. — Попробуй… Как мама тебя заждалась. Почувствуй, какая я мокрая… как я хочу моего маленького мальчика.
Том замер, его пальцы были поглощены её плотью. Эмили начала плавно двигать бёдрами, он чувствовал каждую складку, каждое пульсирующее сжатие. Это было интимнее, чем всё, что было до этого — и его член моментально наполнился кровью, став твёрдым и тяжёлым. Том быстро переместился между её ног и вошел.
И они начали ебаться, мама и сын, не как в предыдущие разы — в истеричном темпе стараясь избежать наказания или механически только бы выполнить норму, а как два тела, нашедшие в этом извращённом симбиозе единственную возможную форму близости. Том, двигаясь в ней и уже не боялся причинить боль. Его бёдра работали с новой, уверенной силой, каждый толчок вгонял его член до самого конца, так, что его лобок бился о её клитор, посылая судорожные волны удовольствия по её животу.
Эмили, в ответ, обхватила его ногами на уровне поясницы, сомкнув лодыжки у него на спине. Она поднимала таз навстречу, её влагалище, мокрое и разгорячённое, с жадным, хлюпающим звуком принимало его целиком, сжимаясь вокруг ствола пульсирующими, ритмичными спазмами, будто пытаясь полностью вобрать его в себя. Её руки скользили по его потной спине, ощущая каждый позвонок, каждую напряжённую мышцу.
