Эмили лежала, закусив кулак, чтобы не закричать. Стыд горел в ней раскалённым железом. Но под этим стыдом, глубоко внизу живота, начинало шевелиться что-то тёплое, влажное, предательское. Его язык, тщательный, настойчивый, был не просто инструментом очистки. Это была ласка. Извращённая, в условиях кошмара, но ласка.
Том, увлёкшись, забылся. Он уже не просто лизал — он сосал её набухшие половые губы, забирая их в рот поочерёдно, с лёгким причмокиванием, вытягивая языком остатки выделений и стимулируя нежные ткани под ними. Он вернулся к клитору и начал сосать его, создавая лёгкий вакуум, в то время как кончик языка яростно терся о его головку.
Эмили не выдержала. Волна наслаждения, острая, стремительная, поднялась из самой глубины, сметая остатки стыда и отвращения. Её тело выгнулось, ноги судорожно сжали его голову, пальцы впились в матрас. Немой, сдавленный крик застрял у неё в горле, когда оргазм прокатился по ней горячими, пульсирующими спазмами. Это было не так интенсивно, как вчера, но глубже, пронзительнее, пронизанное всей гаммой невыносимых чувств.
Виктор вошёл с подносом — овсянка, фрукты, два стакана какао, — поставил его на пол, посмотрел на них и усмехнулся: не злобно, не саркастично, а с той лёгкой иронией, с которой смотрят на ученика, успешно справляющегося с трудным упражнением:
— Ну как, Том, нравится мамина пизденка?
Том, продолжая вылизывать, лишь чуть приподнял глаза, кивнул и тихо сказал:
— Да.
Виктор усмехнулся шире, почти одобрительно:
— Ничего. Несколько дней — течка пройдёт, будешь наслаждаться маминой пизденкой с утра до вечера. А пока — придётся тебе поработать, как говорят: любишь кататься — люби и саночки возить.
Он открыл решётку, вошёл в камеру, неспешно снял брюки и аккуратно сложил их. Затем подошёл к Эмили и переступил через неё, так что его колени оказались по обе стороны от её плеч, а его член, уже наполовину возбуждённый, навис над её лицом.
Эмили не ждала команды. Она приподняла голову, её губы сами потянулись навстречу. Она взяла его член в рот не сразу, а начав с самого низа. Её язык скользнул по мошонке, тщательно вылизывая кожу, затем поднялся вдоль ствола, ощущая каждую выпуклую вену. Она обхватила основание рукой и начала медленно, ритмично двигать ладонью вверх-вниз, создавая тёплое, плотное кольцо из пальцев.
Затем она, наконец, взяла головку в рот. Сначала просто обхватила её губами, создав лёгкий вакуум, и стала медленно сосать, водя языком по чувствительной нижней части, под уздечкой. Потом, не выпуская, стала поднимать голову все выше, принимая в себя всё больше. Её щёки втянулись, губы плотно обхватили его. Она двигала головой вверх-вниз, устанавливая глубокий, неторопливый ритм, следя за его дыханием и малейшими движениями его тела. Каждый раз, опускаясь, она оставляла во рту только головку и работала языком по кругу, каждый раз, поднимаясь, — принимала его почти целиком, пока её нос не упирался в его лобок. Её свободная рука ласкала его мошонку, пальцы нежно перебирали яички, то сжимая, то отпуская. Всё её внимание было сосредоточено на одном — доставить ему максимальное наслаждение, раствориться в этом акте служения, чтобы он видел её полезность, её рвение, её полную покорность.
Виктор стоял над ней, наблюдая, как она работает. Это была не формальная покорность из страха, а сосредоточенное, почти профессиональное усердие. Она читала его тело, предугадывала ритм, отдавалась процессу полностью. Удовлетворённая, почти отеческая улыбка тронула его губы. Он положил ладонь ей на голову, пальцы погрузились в её чёрные волосы, нежно погладил.
— Молодец, — произнёс он тихо, но отчётливо. — Продолжайте и дальше так.
Его похвала прозвучала как высшая награда. Через несколько минут его дыхание участилось, тело напряглось. Он глубже вошёл ей в рот, задержался, и горячие, горьковатые струи спермы хлынули ей прямо в горло. Эмили не дрогнула, лишь сильнее сжала губы, сделала глотательное движение, потом ещё одно, пока не убедилась, что всё проглочено. Только тогда она медленно отпустила его, мягко облизывая головку на прощание.
Виктор вышел из камеры, пересёк бункер и подошёл к железному шкафу. Вернулся он уже со шприцом, наполненным маслянистой жидкостью, и салфеткой, пропитанной резким запахом антисептика.
— Ты, вроде, была медсестрой, — сказал он, протягивая ей предметы. — Давай, поставь укольчик сыну.
Ледяная волна ужаса накатила на Эмили. До этого Виктор сам делал инъекции. Теперь он заставлял её ввести Тому тестостерон — гормон, который калечил ещё не сформировавшуюся гормональную систему её мальчика, насильственно ускоряя его половое развитие, делая его зависимым от уколов и вечно возбуждённым. Это было новое, ещё более глубокое соучастие. Но выбора не было. Отказ означал бы немедленную, жестокую пытку для них обоих.
Она взяла из его рук шприц и влажную салфетку. Голос её был плоским, безжизненным.
— Том, ляг на живот.
Том, всё ещё мокрый от её выделений, покорно перевернулся. Эмили опустилась на колени рядом с ним. Дрожащими пальцами она провела салфеткой по верхнему наружному квадранту его правой ягодицы. Кожа под её пальцами была горячей и гладкой.
Она взяла шприц, сняла колпачок с иглы. Её рука не дрожала теперь — она отстранилась от того что она вводит и кому. Быстрым, точным движением она ввела иглу под прямым углом глубоко в мышцу. Большим пальцем медленно надавила на поршень, впрыскивая маслянистый раствор. Вынула иглу и тут же прижала к месту укола чистый уголок салфетки, помассировав, чтобы жидкость лучше распределилась и не образовалось шишки.
— Ну вот, — сказал Виктор, наблюдавший за ней с тем же удовлетворённым видом. — Молодец. Теперь твой сыночек без проблем ещё недельку будет трахать тебя с утра до вечера.
Он взял у неё использованные шприц и салфетку, вышел из камеры и закрыл решётку. Звук засова прозвучал оглушительно громко. Эмили осталась сидеть на коленях рядом с Томом, смотря на маленькую точку от укола на его ягодице, чувствуя вкус спермы Виктора у себя в горле и понимая, что только что собственными руками ещё глубже втянула сына в эту бездну.
Звук массивной двери, закрывающейся с мягким шипением гидравлики, отозвался в бетонных стенах.
Наступила тяжёлая тишина. Эмили ещё несколько секунд смотрела на точку от укола на ягодице сына, а потом поднялась.
— Надо поесть, — сказала она глухо, без интонаций.
Она села на чистую пелёнку, подтянула к себе миску с овсянкой. Том сел рядом. Они ели молча, ложки звякали о края мисок. Каша была тёплой, сладкой, но вкус не доходил до сознания.
И вдруг Эмили почувствовала знакомое, тёплое движение внутри. Не просто постоянная влажность, а конкретная, густая струйка, вытекающая из неё. Она потекла по внутренней поверхности её бедра, оставляя влажный, тёплый след. Эмили замерла, ложка остановилась на полпути ко рту. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Томом.
Он сразу всё понял. В его глазах не было ни удивления, ни вопроса, ни даже отвращения. Было лишь спокойное, почти деловое принятие. Он не колебался. Не спросил. Он просто отставил свою миску с недоеденной кашей, встал и подошёл к ней.
Эмили, не говоря ни слова, откинулась назад, опершись на локти, и раздвинула ноги. Том опустился на колени между ее ног. Он наклонился, и его язык встретил тёплую, солоноватую струйку. Он начал вылизывать её, двигаясь снизу вверх, к источнику. Его язык скользнул между больших половых губ, раздвинул их и принялся ласкать малые — набухшие, чувствительные, влажные от выделений. Он водил языком вдоль каждой складки, вылизывая, а затем снова возвращался, чтобы пройтись медленнее, с лёгким нажимом. Потом его язык нащупал вход во влагалище — тёплый, пульсирующий, источающий лёгкий металлический запах. Он провёл по нему плоским движением, затем снова, уже круговым, как бы ввинчиваясь.
Затем он поднялся выше и нашёл её клитор.
Эмили лежала, и волны от его языка, настойчивого и умелого, разбегались от самого клитора по всему низу живота, превращаясь в густой, горячий ком желания. Стыд, усталость, отчаяние — всё это отступило, смытое физической реальностью этого наслаждения. Ей безумно, до дрожи в коленях, захотелось снова ощутить его внутри
Эмили лежала, и волны от его ласк размывали всё вокруг, оставляя только одно — жгучую, влажную, всепоглощающую потребность. Ей нужно было ощутить его внутри. Не для нормы. Не из страха. А потому, что её тело, её разум, её изломанная душа кричали об этом.
— Малыш… — её шёпот был хриплым, сдавленным, полным отчаянной мольбы. — Войди в меня. Пожалуйста, войди в свою мамочку… умоляю.
Том поднял голову. Его губы и щёки блестели, покрытые смесью её смазки и крови, тёмный оттенок выделений отпечатался на его коже. Он не сказал ни слова. В его глазах вспыхнуло то же тёмное, голодное понимание. Он сдвинулся вперёд, его возбуждённый, твёрдый член нашёл нужное место. Эмили резко приподняла бёдра навстречу, помогая ему, и он вошёл в неё одним глубоким, влажным толчком, заполняя её до предела.
Она издала сдавленный, хриплый стон — не от боли, а от облегчения, от той странной, уродливой полноты. Её руки взметнулись, обхватили его голову, пальцы вцепились в волосы, и она с силой притянула его лицо к своему. Их губы встретились не в поцелуе, а в яростном, голодном столкновении.
Она впилась в его губы, её язык немедленно проник в его рот, требуя, завоевывая. Он ответил ей с той же дикой энергией. Их языки сплелись в жестоком, влажном танце. Звук их поцелуя был громким, мокрым, животным. Эмили обхватила его ногами за спину, впиваясь пятками в его ягодицы, заставляя его входить ещё глубже с каждым толчком. Она оторвалась от поцелуя, чтобы с хриплым стоном прикусить его мочку уха, потом снова нашла его губы. Она целовала его так, будто от этого зависела её жизнь, с хриплыми всхлипами, с дрожью во всём теле, пока её влагалище судорожно сжимало его член, не отпуская, не позволяя ему выйти ни на миллиметр.
