— А это? — спросил Виктор, переводя взгляд с её вульвы на её лицо. — Как называется? И зачем нужно?
Эмили зажмурилась, пытаясь отгородиться от реальности. Слова застряли в горле, смешанные со слезами и тошнотой.
— Это… клитор… — прохрипела она.
— И?
— Для… для… удовольствия…
— Чьего?
— Женского…
— И как же доставить это удовольствие?
Молчание. Эмили молилась, чтобы земля разверзлась и поглотила её. Она не могла. Не при нём.
Раздался сухой, щелкающий треск. Том, стоявший на коленях, дёрнулся и глухо застонал, уткнувшись лицом в её бедро. Его тело снова сковала короткая, но безумно болезненная судорога.
— Нет! — закричала Эмили, её собственное тело рванулось в ремнях. — Умоляю не трогай его! Не надо!
Она сделала глубокий, прерывистый вдох, глотая слёзы.
— Его... его надо трогать... кончиками пальцев. Сначала легко... круговыми движениями. Или... или вверх-вниз. Потом сильнее. Быстрее. Пока... пока не станет очень чувствительно. Пока всё тело не начнёт...
Она замолчала, не в силах произнести последнее.
— Пока всё тело не начнёт что? — мягко подсказал Виктор.
— ...не начнёт содрогаться... — выдавила она, чувствуя, как горит лицо.
— Только пальцами? — Спросил Виктор.
Она знала, что он хочет услышать. И знала, что другого выхода нет. Её голос стал монотонным, плоским, как будто она зачитывала инструкцию по эксплуатации чужого тела.
— Его можно... взять в рот. Сосать. Нежно, как леденец. Кончиком языка водить по нему по кругу. Или... или обхватить губами и водить языком быстро. Очень быстро.
Каждое слово было похоже на удар хлыста по её душе. Она смотрела в потолок, больше не в силах встретиться взглядом с сыном, чьё горячее, прерывистое дыхание она чувствовала на своей коже.
— А как понять, — спросил Виктор с лёгкой вопросительной интонацией, — что ласкаешь его правильно?
Эмили закрыла глаза. Ей хотелось, чтобы земля разверзлась и поглотила её. Но сын стоял на коленях между её ног, и каждое её промедление могло обернуться для него болью. Она заставила себя говорить.
— Он… — её голос был хриплым от слёз, — он становится твёрже. Наливается. Набухает. Его… его лучше чувствуешь пальцами или языком. Он пульсирует. Выделяется смазка.
Она сделала паузу, глотая воздух. Самое страшное было впереди.
— А женщина… — её голос стал ещё тише. — Она… её дыхание меняется. Становится чаще, глубже. Она может… стонать. Дрожать. Ноги… непроизвольно сжимаются или, наоборот, раздвигаются шире. Её мышцы… внутри… сжимаются сами. Непроизвольно. Её тело как будто тянется навстречу… навстречу тому, кто это делает. Она теряет контроль над звуками, над движениями… Она не может думать ни о чём другом.
— Что стоишь? — обратился Виктор к Тому. Голос — мягкий. Почти отеческий. — Вперёд. Ты же любишь свою мамочку. Так отблагодари её за столь познавательный рассказ.
Том не двинулся. Он стоял на коленях, дрожа, как лист на ветру. Его взгляд был прикован к полу. Он все слышал. Но в его голове что-то отключилось. Все происходило как будто не с ним.
— Нет! — закричала Эмили, голос пронзительный, переходящий в визг. — Он не должен этого делать! Пожалуйста… я сделаю всё! Всё, что скажете! Только не это! Не с сыном! Лучше убей, убей меня, но не заставляй его это делать!
Виктор не ответил. Просто поднёс шокер к затылку Тома.
Том вскрикнул, тело выгнулось, руки разлетелись в стороны. Он упал, но Виктор уже поднял его, схватил за волосы и с непреодолимой силой ткнул его лицом прямо в промежность Эмили.
Том зажмурился, но не мог не почувствовать. Его губы, холодные и дрожащие, с отвращением прижались к ее влажной, нежной коже. Запах, знакомый и чужой одновременно, ударил ему в ноздри.
Эмили издала пронзительный, нечеловеческий вопль. Ее тело затряслось в истерических конвульсиях, она рванула руки, привязанные к креслу, казалось манжеты прорезали кожу до костей. — Нет! Прекрати!
Но Виктор был неумолим, он большим и указательным пальцем свободной руки сдавил ему нос, перекрывая дыхание. Инстинкт сработал мгновенно — рот Тома рефлекторно открылся, чтобы вдохнуть. И Виктор с той же методичностью начал водить его открытым ртом по ее половым губам. Эмили продолжала кричать, но ее крики уже теряли силу, превращаясь в хриплые, безумные завывания.
Время, казалось, растянулось и спрессовалось в один сплошной момент ужаса. Виктор, удовлетворившись результатом, ослабил хватку. Том, почти без сознания от потрясения и нехватки воздуха, рухнул на пол, его тело обмякло, а по подбородку стекала слюна.
Виктор снова поднял Тома, — Теперь сам, нехорошо заставлять родную мамочку ждать, — и приложил шокер к его шее.
Том медленно, как сомнамбула, наклонился вперёд. Его руки легли на ее бедра — чтобы не упасть. Он смотрел на неё. На её лоно. На раскрытые ноги. На маленький, набухший клитор, едва прикрытый капюшоном — тёмно-розовый, как вишня, слегка пульсирующий под кожей.
Он наклонился еще.
Сначала — запах, тот самый новый запах: теплый, глубокий, почти сладковатый мускус, лёгкая кислинка, свежая и резкая, как несладкий йогурт или зеленое яблоко.
Потом — прикосновение.
Он коснулся губами, нижней губой — к верхней части расщелины. Кожа была тёплой. Мягкой. Слегка влажной.
— Лизни, — сказал Виктор.
Том открыл рот. Высунул язык — неуверенно, как будто впервые в жизни. Кончик языка — розовый, влажный, дрожащий — коснулся капюшона клитора.
Лёгкое касание.
Эмили задохнулась. Её тело реагировало. Не по её воле. Просто — физиология. Кровь прилила к малым губам. Они чуть набухли, стали темнее. Клитор под капюшоном пульсировал сильнее. Она сжала зубы, чтобы не стонать.
— Говори ему, — сказал Виктор, обращаясь к ней. — Как правильно.
— Нет… пожалуйста… не заставляйте меня…
Щ-хххххххх!
Удар — по пояснице Тома. Он вскрикнул, но не отстранился. Наоборот — прижался сильнее.
— Говори! — крикнул Виктор.
— …язык… должен быть… мягким… — выдавила Эмили, голос дрожал, но она говорила. — Не кончиком… всей… поверхностью… как… как будто… ласкаешь…
Том послушался. Прижал язык шире. Провёл им по капюшону — от основания к верхушке. Медленно. Без давления.
— Ты… должен… чуть отодвинуть… капюшон… — прошептала она, глаза закрыты. — Чтобы… чтобы коснуться… самой головки…
Том поднял руку, положил на лобок матери, его пальцы мелко дрожали. И большим пальцем — осторожно — отвёл капюшон вверх.
Клитор открылся полностью.
Маленький. Твёрдый. Как горошина, как она сказала.
Том посмотрел на него. На это — впервые в жизни. Не на фотографии. В реальности. И сделал то, что говорила мама.
Он прижал язык к головке клитора.
Сначала — лёгкое давление. Потом — круговое движение. Не резко. Не хаотично. Он повторял то, что слышал. Медленно. Ритмично. Его слюна смешалась ее естественной влагой.
Его язык, сначала неуверенный, начал находить свой ритм. Давление стало чуть сильнее. Круговые движения превратились из робких в более уверенные, очерчивая четкий круг вокруг напряженной головки. Он почувствовал, как она пульсирует под его языком, как становится еще тверже, еще чувствительнее. Это было странно и пугающе — ощущать такую реакцию мамы.
Затем инстинкт подтолкнул его дальше. Он перестал просто водить по кругу. Он начал лизать ее вертикально, быстрыми, короткими движениями, от верхушки клитора вниз, к ее входу, и обратно. Каждое такое движение заставляло ее тело вздрагивать, едва заметно, но он чувствовал это своими губами. Его дыхание участилось, горячий воздух обжигал ее кожу.
Он поднял глаза и на секунду встретился с ее взглядом. Ее лицо было залито слезами, губы сжаты в белую от напряжения полоску, но глаза... глаза были полны такой бездонной муки, что он чуть не отпрянул. Но шокер, приставленный к его шее Виктором, и его холодный взгляд где-то сзади, были сильнее.
Том снова опустил голову. На этот раз он обхватил губами не только головку, а всю видимую часть клитора. Он начал сосать ее, мягко, подражая тому, как, как он думал, это должно быть. Одновременно кончик его языка продолжал быструю, настойчивую игру прямо по самой чувствительной верхушке.
И тут тело Эмили ответило ему так явно, что это уже нельзя было игнорировать. Глубокий, сдавленный стон вырвался из ее губ. Ее бедра, закрепленные в стальных упорах, дернулись, пытаясь сомкнуться, но были остановлены ремнями. Из ее влагалища, предательски потекла смазка, которую Том тут же почувствовал на своем подбородке. Ее запах — густой, пряный, плотный — ударил Тому в нос. Все ее тело, от кончиков пальцев на привязанных руках до дрожащих икр, напряглось в одной сокрушительной, непроизвольной волне.
Эмили издала сдавленный, прерывистый стон — звук, рождённый на стыке невыносимого стыда и чудовищного, предательского физиологического отклика. Из её влагалища, помимо её воли, потекла густая, прозрачная смазка, скользкая и тёплая. Всё её тело на мгновение окаменело в немом спазме, а затем обмякло в ремнях, будто из него вынули стержень. Осталась лишь мелкая, непрекращающаяся дрожь в мышцах, слабое эхо только что пронзившей её судороги.
