— Да… вот так… мой мальчик… — стонала она. — Трахни свою маму… глубже… сильнее… Я вся твоя… вся…
Её слова, грязные и нежные одновременно, неимоверно возбуждали его. Он начал двигаться быстрее, его бёдра зашлёпали по её плоти громче. Его член, скользящий в её хорошо смазанном, разогретом влагалище, стал ощущаться ещё твёрже, ещё больше. Эмили почувствовала, как внутри неё начинает нарастать знакомое, коварное напряжение.
Она опустила руку ниже, туда, где их тела соединялись. Её пальцы нашли её клитор — набухший, твёрдый, пульсирующий от каждого толчка. Она начала тереть его быстрыми, отрывистыми круговыми движениями, не закрывая глаз, глядя прямо на сына.
— Я… я сейчас кончу, малыш… — выдавила она, и её голос сорвался. — Кончу от того, что мой сын трахает меня… Кончи со мной… Пожалуйста…
Это было всё, что ему было нужно. Её слова, её открытый, жадный взгляд и её пальцы, яростно работающий на её клиторе, свели все его ощущения в одну точку. Его тело затряслось, лицо исказила гримаса, и он, сдавленно крикнув, вогнал член в неё в последнем, глубоком толчке. Горячая струя спермы выплеснулись в неё, и в тот же миг её собственный оргазм накрыл её волной — глубокой, пульсирующей, исходящей из самого цента ее существа, заставляя её влагалище сжиматься вокруг его члена судорожными, ритмичными спазмами. Она выгнулась, впиваясь ногтями ему в плечи, и издала долгий, хриплый стон.
Они замерли — соединённые, дрожащие, покрытые липким потом и спермой. Воздух в камере стал тяжёлым от запахов секса и отчаяния. Постепенно его член, выскользнул из неё, оставив ощущение пустоты и тёплую струйку, вытекающую на матрас.
Без слов, едва переведя дыхание, Том сполз вниз. Его лицо снова оказалось между её бёдер и он жадно впился губами в источник своей жизни.
Они ебались — не для Виктора. Не для счёта. Не для выживания. А друг для друга. И в этом — была их последняя, нерушимая свобода.
Когда зашёл Виктор — с подносом в руках — они ебались в миссионерской позе: Том сверху, член глубоко внутри матери, бёдра двигались ритмично, без спешки, без страха, а Эмили обхватив его ногами, прижила его к себе. Они не остановились, даже когда дверь зашипела, даже когда он подошёл ближе и открыл решётку.
Виктор, не говоря ни слова, снял брюки и опустился на колени рядом с ними, так что его яички — тяжёлые, покрытые редкими чёрными волосками, с синеватыми венами — оказались прямо над лицом Эмили, а его член — толстый, с багровой головкой, с каплей жидкости на кончике — оказался рядом с лицом Тома.
Эмили мгновенно всё поняла. Бездействовать, ждать приказа — нельзя. Это могло быть расценено как пассивное сопротивление. Том должен был взять член Виктора в рот. Сейчас. До того, как прозвучит команда. Она прошептала сыну:
— Солнышко… не останавливайся… двигайся, как двигался. А теперь… поцелуй сначала головку. Аккуратно. Губами. Нежно.
Том колебался долю секунды, не больше. Мама сжала влагалищем его член, приободряя его: сынок давай, мы вместе, мы должны, я с тобой. Он наклонился вперёд и прижал губы к влажной, солёной головке нежно, почти робко, и поцеловал.
— Молодец, — прошептала Эмили, её голос звучал ободряюще. — Теперь… оближи её. Языком. Снизу вверх.
Том послушно провёл кончиком языка по уздечке, под головкой, потом поднялся выше, чувствуя её твёрдость и специфический, мускусный вкус кожи и смазки. Виктор тихо вздохнул, его рука легла на затылок Тома, не давя, а просто обозначая присутствие.
— А теперь… возьми её в рот, — продолжила Эмили, её собственные движения стали чуть глубже, как будто она направляла сына своим телом. — Только головку. И пососи. Как сосёшь мамин сосок.
Том открыл рот, обхватил губами багровую головку и начал сосать — сначала осторожно, потом, почувствовав одобряющее движение руки Виктора в своих волосах, увереннее, создавая лёгкий вакуум, работая языком по чувствительной нижней части, пытаясь копировать действия мамы, когда она сосала его член. Всё это время его бёдра продолжали мерно двигаться, вгоняя его собственный член вглубь влагалища матери.
Эмили, приподняв голову, стала облизывать, целовать и сосать мошонку Виктора. Она взяла в рот кожу мошонки, втянув её вместе с одним яичком, и начала массировать языком, круговыми движениями, с лёгким давлением.
— Теперь, — прошептала она, — возьми глубже… не до горла сразу… сначала ствол… обхвати губами, как можно больше… язык — под членом, чувствуешь ту самую большую вену?… дави на неё… чуть-чуть… и жди… сейчас он начнёт двигаться… не сопротивляйся… расслабь горло… как будто глотаешь тёплую воду…
Виктор не стал ждать. Он взял голову Тома — не грубо, но уверенно, пальцы впились в волосы, и начал трахать его в рот: медленно, ритмично, вводя член глубже с каждым толчком, не до упора, но настойчиво. Эмили тут же добавила:
— Расслабь челюсти… не зажимай зубами… дыши через нос… когда он войдёт глубже — не кашляй… просто прими… расслабь гортань. Ты молодец… мой мальчик… всё правильно…
Том не дёргался. Не закрывал глаз. Он работал: губы сжимались вокруг ствола, горло — слегка сжималось при входе, но не выталкивало. Виктор, почувствовав податливость, ускорился, начал двигаться сильнее, глубже, и в какой-то момент — задержался, вогнав член почти до самого основания, и густая, горьковатая струя спермы хлынула Тому в горло. Том сглотнул, не выплюнул, не закашлялся.
Когда Виктор вынул член — блестящий, покрытый слюной и остатками спермы, — Том наклонился к матери — и так же, как она делала раньше, поцеловал её в губы, глубоко, передавая ей остатки спермы — тёплую, солёную, с металлическим привкусом, — как будто делился тем, что принял.
Виктор усмехнулся с той лёгкой, почти отеческой одобрительностью, с которой смотрят на ученика, впервые выполнившего упражнение без ошибок:
— Молодец, — сказал он, взгляд скользнул по Тому, всё ещё двигающемуся в матери, — начинаешь помогать маме.
Потом — перевёл взгляд на Эмили, и голос стал чуть твёрже, но без угрозы:
— Ну, как сегодня успехи?
— Это — тринадцатый раз, — ответила она, не замедляя ритма, бёдра всё ещё двигались вверх-вниз, сжимая член сына, как будто каждое движение — подтверждение, а не отчёт, — мы уложились.
— Ну, да уложились, — кивнул он, и в его голосе не было недовольства, но и одобрения то же не было.
Она почувствовала это.
И тут же — добавила, голос стал чуть ниже, чуть срывающимся, покорным, как у должника, просящего об отсрочке:
— Пожалуйста, прости нас… мы просто долго выбирали фото… но мы сегодня будем ещё ебаться.
Виктор усмехнулся — уже шире, уже с удовольствием. Ему нравилась её покорность.
— Ах, да, — сказал он, как будто вспомнил. — Так какие фото выбрали?
Эмили, протянула руку, взяла три верхние фотографии со стопки и протянула их Виктору.
Он взял, просмотрел:
— Интересно, — сказал он. — А почему эти? Вы же могли выбрать, например…
Он отложил три фото, взял стопку, пролистал — и выудил пару: женщина с сыном в уличном кафе, смеются, держатся за руки, перед ними кофе и пирожные, солнце в волосах.
— Вот это, — сказал он, держа фото перед ней. — Или вот это, где они идут по парку.
— Потому что это не имеет значения, — сказала она ровным, бесстрастным голосом. — Кем они были там, наверху, — смеющимися в кафе или гуляющими в парке — здесь это уже значения не имеет. Это было их прошлое. Оно исчезло, как только они попали сюда.
— На этих трёх — они работают всеми своими дырочками. Это то, ради чего мы здесь. Все наши дырочки должны работать.
Слова сорвались с её языка прежде, чем она успела их отфильтровать. Она осознала оговорку мгновенно — она сказала «мы» и «наши дырочки». — но было уже поздно. Она застыла, чувствуя, как по спине пробежал холодок.
Виктор медленно повернул к ней голову, и на его лице расплылась широкая, довольная улыбка. Он тихо рассмеялся — не злобно, а с тем удовольствием, с каким слушают долгожданное признание.
— О-о-о, — протянул он, его глаза блеснули холодным весельем. — «Наши дырочки». Вот оно как оказывается. Не сомневайся. Скоро. Очень скоро все твои дырочки… и дырочки твоего сыночка… заработают в полную силу. Каждая. Без исключения. Ты сама только что всё правильно сформулировала. И мы проверим, насколько хорошо вы усвоили этот урок на практике.
Он закрыл решётку в их камеру и вышел из бункера. Тяжелая металлическая дверь закрыла проход, отрезав их от мира, в который Эмили уже и не надеялась вернуться.
В наступившей тишине Том наклонился к ней, прижался лбом к её плечу, и прошептал — тихо, почти неслышно, будто боялся, что сам звук его голоса сделает сказанное неизбежным:
— Мам… мам… — его шёпот был горячим и влажным у неё на коже. — Ты и правда думаешь, что он будет всё это делать с нами?
Эмили закрыла глаза. В этот момент она поняла, что любая ложь, любая попытка дать ложную надежду будет не добротой, а жестокостью. Это будет мина замедленного действия под тем хрупким доверием, которое начало возникать между ними в этом аду. Она должна была говорить правду, какой бы страшной она ни была.
