В таком ритме прошло четверо суток.
Время в бункере потеряло смысл, распавшись на циклы. Эмили просыпалась от внутреннего будильника, заведённого страхом, ложилась на выстиранную и высушенную за ночь пелёнку, будила Тома прикосновением к его члену, и он, ещё полностью не проснувшись входил в неё. Они занимались сексом тихо, быстро, без лишних звуков.
Затем звук открывающейся двери. Шаги. Виктор с подносом. Завтрак ставился на пол, а сам он, сняв брюки, подходил к Эмили. Иногда он трахал её в рот, пока она лежала на спине, и она глотала, не переставая смотреть на сына. Иногда входил в её анальное отверстие с методичной, растягивающей болью, а Том в это время продолжал двигаться в её влагалище. Или подходил к Тому и он обслуживал Виктора орально.
Потом ели. Потом — снова секс. Но теперь это был уже не просто механический акт. С каждым днём граница между долгом и желанием стиралась. Он входил, она принимала — и в этом движении была не только покорность, но и признание. Они были матерью и сыном как никогда раньше — именно это и возбуждало их до дрожи, именно это в этом и была их трагедия. Каждое проникновение было клятвой верности, каждое объятие — криком о помощи, каждый оргазм — смесью величайшего стыда и глубочайшей близости.
Использованную пелёнку она стирала под холодной струёй из под крана, затем вешала на решётку у вентиляционного отверстия. Садилась на чистую, уже ожидая следующего цикла, следующего подтверждения их чудовищной, нерушимой связи.
Вечером, после ужина, всё повторялось. Они ебались уже не для нормы, а потому что не могли иначе — их тела и души срослись в этом единственном возможном теперь жесте любви. Они засыпали, её спина к его груди, его мягкий член у её промежности, только для того, чтобы через несколько часов тёмного забытья проснуться и снова, в яростном соитии, подтвердить: они живы. Они вместе. Они — мать и сын. И это — их проклятие, и их единственное спасение.
Месячные постепенно сходили на нет. Обильное кровотечение сменилось скудными, мажущими выделениями. Цвет изменился от тёмно-красного и алого к буро-коричневому, затем к бледно-розовому, и, наконец, к прозрачным или слегка желтоватым следам на пелёнке, которые почти не отличались от её естественной смазки. Внутренний дискомфорт и отёчность тоже ушли, оставив после себя обычную, хотя и привыкшую к постоянному использованию, чувствительность.
Глава 13. Побег.
Утром пятого дня Эмили проснулась первая. Она лежала, прислушиваясь к тишине внутри себя. Тупая, ноющая пустота внизу живота, которая сопровождала её всё это время, исчезла. Она осторожно приподняла таз и посмотрела на пелёнку под собой: сухая, чистая. Без единого пятна. Без малейшего следа. Только гладкая, серая ткань.
Она перевернула спящего Тома на спину, его член уже был наполовину возбуждён, откликаясь на её прикосновения даже во сне. Она села на него, впуская его внутрь медленно, чувствуя, как её тело, наконец свободное от лишней влажности и раздражения, принимает его легко, плотно, привычно.
Том проснулся от её движений. Его глаза, приоткрывшись, были мутными и несфокусированными от сна.
Она наклонилась, её губы коснулись его лба в нежном поцелуе. Её голос, когда она заговорила, звучал почти как смех — лёгкий, с дрожью облегчения, как первый глубокий вдох после долгого погружения под воду:
— У меня отличные новости.
Он приоткрыл глаза шире, сон ещё держал его, но спросил с той же привычной, откровенной интонацией:
— Какие?
— Месячные закончились.
Слова будто ударили в него током. Сон как рукой сняло. Его руки взметнулись, схватили её за бёдра — не осторожно, а изо всех сил, пальцы впились в её плоть, оставляя белые отпечатки. И он начал трахать её. Бешено, резко, глубоко, вынимая член почти полностью и с силой вгоняя обратно. Из его груди вырвался крик — не стон, а именно крик, хриплый, срывающийся, будто что-то рвалось внутри, освобождаясь.
— Ура-а-а-а! — закричал он, и в этом крике не было ничего взрослого, ничего сломленного. Это был чистый, детский, ликующий вопль мальчишки, который наконец-то нашёл свою самую дорогую, потерянную игрушку. Он смеялся, задыхаясь, входя в неё с новой, яростной энергией, а Эмили, сидя на нём, смеялась вместе с ним — тихо, со слезами на глазах, обнимая его голову и целуя его мокрые от слёз восторга щёки. Впервые за долгие дни в их аду прозвучал звук, отдалённо напоминающий радость.
Том, всё ещё смеясь сквозь прерывистое дыхание, поднял на неё сияющий взгляд.
— Мам, — выдохнул он, и в его глазах горела чистая, ничем не омрачённая жажда. — Я хочу поцеловать твою пизденку. Прямо сейчас.
Эмили улыбнулась, её сердце ёкнуло от этой детской прямолинейности, смешанной с чем-то уже недетским.
— Тогда давай кончай в нее быстрее, порадуй свою мамочку спермой — сказала она, и её тон был игривым, поощряющим.
Они задвигались в бешеном, согласованном ритме. Она помогала ему, двигая бёдрами, подыгрывая каждому его движению, подводя его к краю. Наконец его тело затряслось, он вскрикнул и выплеснул в неё всю свою ликующую энергию.
Не дожидаясь, пока она сойдёт с него, он резко перевернул её на бок, а потом, обхватив за талию, — на спину. Она смеялась, не сопротивляясь. Он раздвинул её ноги, опустился между ними, и его губы жадно, почти судорожно прильнули к её губкам.
Это не было вылизыванием. Это были именно поцелуи — быстрые, влажные, страстные. Он целовал её большие половые губы, потом раздвинул их и принялся осыпать поцелуями малые, нежно обхватывая их губами. Он покрывал поцелуями вход во влагалище, ещё влажный от его же спермы, потом поднялся выше и задержал губы на её клиторе.
Эмили лежала, закинув голову назад, и смеялась сквозь слёзы, одна рука лежала на его голове, пальцы перебирали его волосы. Это была чистая, иррациональная, животная нежность, выраженная на том единственном языке, который у них теперь остался. И в этом безумном, прекрасном моменте она почти забыла, где они находятся.
Эмили, всё ещё лежа с запрокинутой головой и чувствуя на своей коже его горячие, влажные поцелуи, и спросила сквозь смех и прерывистое дыхание:
— Ну и как она тебе?
Том оторвался на секунду, его губы блестели. Он посмотрел на неё снизу вверх, его глаза сияли обожанием и абсолютной, детской уверенностью.
— Мам, — сказал он, и в его голосе не было ни тени сомнения или стыда, только чистое, безоговорочное утверждение. — У тебя самая красивая пизденка на свете. И она моя.
Потом он снова приник к ней, уже не целуя, а широко, жадно вылизывая, как будто закрепляя свои слова, помечая эту территорию как свою собственность — самую драгоценную, самую желанную. Эмили закрыла глаза, и её смех постепенно сменился глубоким, дрожащим вздохом. В его словах, таких простых и таких чудовищных, заключалась вся их новая, изломанная правда. И она принимала её, потому что другой правды больше не существовало.
У Тома снова, почти мгновенно, встал член — твёрдый, налитый кровью, будто подстёгнутый его же собственным восторгом. Не говоря ни слова, он резко вошёл в неё, ещё не успевшую отдышаться, заставив её вскрикнуть от неожиданности и острой, приятной боли-наслаждения.
Эмили рассмеялась, её смех был счастливым и свободным.
— Какой же ты быстрый, — прошептала она, её пальцы вцепились в его плечи. Она притянула его к себе, и их губы слились в страстном, влажном поцелуе, полном той самой дикой радости, которую они только что делили.
Именно в этот момент вошёл Виктор с подносом. Он остановился у решётки и несколько секунд молча наблюдал за ними — за целующимися, смеющимися, соединёнными в порыве, который был больше, чем просто секс.
— Ну что, закончились? — спросил он с понимающей, почти одобрительной усмешкой в уголке губ.
Эмили, не прекращая целовать сына и подмахивать ему бёдрами, кивнула, оторвавшись от его губ на секунду.
— Да. Сегодня утром уже ничего не было.
Виктор перевёл взгляд на Тома, который смотрел на него поверх плеча матери.
— Поздравляю, повезло тебе, — произнёс он с той же лёгкой, одобрительной иронией. — Главное — не давай ей бездельничать слишком долго.
Он открыл решётку, зашёл в камеру, чтобы поставить поднос, и в этот момент из заднего кармана его брюк раздался резкий, вибрирующий звук будильника. Виктор нахмурился, вытащил телефон, и в этот момент из кармана выпала связка ключей. Несколько металлических ключей и пластиковая электронная брелок-карта мягко упали на край матраса и потом свалились с тихим звоном в щель между матрасом и стеной.
Краем глаза она заметила движение, блеск металла. Сердце её пропустило удар, но она не дрогнула. Не изменила выражения лица, не прервала поцелуя с сыном, не остановила движений бёдер. Она сделала вид, что ничего не увидела, что полностью поглощена Томом. Её разум, однако, мгновенно пронзила острая, ледяная мысль, но она загнала её в самый дальний угол сознания. *Не сейчас. Не двигаться.*
Виктор взглянул на экран, и его лицо на мгновение исказила гримаса досады.
— О, чёрт, совсем забыл, — пробормотал он скорее себе, чем им.
Он резко закрыл решётку в их камеру и быстрыми шагами вышел из бункера. Массивная дверь закрылась за ним с приглушённым шипением гидравлики.
Только когда звук шагов полностью стих, Эмили позволила себе замедлить движения. Её губы ещё касались губ Тома, но поцелуй стал механическим. Всё её внимание было приковано к тому месту где лежала связка. Ключи от их ада. Они были здесь. В метре от неё.
Эмили оторвалась от поцелуя, прижалась губами к уху Тома. Её шёпот был едва слышен, едва ли не движением воздуха, как будто она боялась, что даже звуковые волны предадут их камерам:
