А Том… Он продолжал сосать ее клитор, даже когда её тело обмякло в кресле, даже когда слёзы хлынули у него самого.
Том уже понял. Виктор молчал. А молчание — это приказ.
— Молодец, — сказал Виктор. Голос — спокойный, даже тёплый. — Смотри, твоя мама кончила. Запомни, что и как ты делал. Теперь ты будешь каждый день сосать ее клиторок.
Том медленно отстранился. Его лицо было мокрым от слез и от маминой смазки. Он не вытер лицо. Просто отполз на коленях на полшага. Его дыхание было хриплым, прерывистым. Его била дрожь — не от холода, от осознания, что он сделал это, и... мама ответила.
Виктор не дал ему передохнуть.
Он подошёл ближе, опустился на одно колено рядом с креслом. В руке — всё тот же нож.
Он поднёс его к её лону.
Малые губы всё ещё были набухшие и распухшие от возбуждения, тёмно-розовые, слегка дрожащие после оргазма. Виктор осторожно, почти бережно, кончиком лезвия раздвинул их — сначала слева, потом справа. Движение было точным, как у гинеколога.
И открылась щелка — тёплая, влажная, глубокая. Внутри — тёмно-розовая, почти бордовая слизистая, блестящая от обильной смазки. Ниже — влагалище, слегка приоткрытое, как будто ждущее. Оно пульсировало — едва заметно, как губы после поцелуя. Из него сочилась тонкая струйка — густая, перламутровая, с лёгким отблеском.
Виктор провёл лезвием между ее губок — от клитора вниз, до самого входа.
— Ну, — спросил он, смотря на Эмили оценивающим взглядом, — поведай нам, что это? И для чего?
Эмили сидела в кресле, обмякшая, часто дыша, как после бега. Её тело ещё вибрировало от последствий оргазма — мышцы не слушались, руки были как ватные, ноги — тяжёлые. Она знала, что будет, если промолчит.
— Это… — голос был хриплым, почти неузнаваемым. — Влагалище…
— И?
— Для… для члена…
— Чьего?
— Мужчин… — прохрипела Эмили.
Виктор усмехнулся. Не злобно. Удовлетворённо. Как учитель, услышав неполный, но обнадёживающий ответ.
— А что вытекает из него сейчас? — спросил он, не убирая ножа. Лезвие всё ещё лежало на нижней кромке раскрытых малых губ, где прозрачная, густоватая жидкость стекала тонкой струйкой по внутренней поверхности бедра.
Эмили закрыла глаза. Слёзы хлынули. Она чувствовала это — тепло, влажность, липкость на коже. Её тело предало её. Оно ответило.
— Смазка… — прошептала она.
— Для чего нужна смазка?
— Чтобы… чтобы не было больно… когда… когда член входит…
— А ещё?
— Чтобы… чтобы было приятно…
Виктор кивнул.
Он отложил нож на край кресла. Медленно, поднёс правую руку к её лону. Два пальца — указательный и средний раздвинули ее малые половые губы. И — вошли. Не резко. Глубоко.
Эмили вскрикнула — не от боли, а от того, что её тело приняло их. Оно было разогрето, раскрыто, готово. Пальцы скользнули внутрь легко, почти без сопротивления. Он повёл ими по стенкам — вверх, вниз, по кругу — собирая смазку, густую, тягучую, с едва уловимым сладковато-солёным запахом.
Когда он вынул пальцы, они блестели. Прозрачные, с перламутровым отливом, покрытые тонкой плёнкой её влаги.
Он поднёс их к лицу Тома.
— Оближи, — сказал он.
Том замер. Ступор, тяжёлый и плотный, как свинец, сковал его. Его взгляд упал на блестящие, влажные пальцы. Он знал. Он понимал. Все в нем сжалось в ледяной комок осознания: это взято из нее, из мамы. Из той самой влажной, темной, дырочки, к которой его только что принудили прикоснуться. Ужас не пришел волной — он накрыл его целиком, мгновенно и беззвучно, превратив в каменную статую с пустыми, остекленевшими глазами. Он не видел пальцев, он видел пропасть, разверзшуюся прямо перед ним, и понимал, что следующий шаг в нее — неизбежен.
Щ-хххххххх!
Удар — по внутренней стороне бедра Эмили. Туда, где кожа тоньше, где нервы ближе к поверхности. Она завизжала — пронзительно, как раненое животное. Тело её выгнулось в кресле, ремни впились в плоть до крови, ноги дёрнулись в подпорках.
Том не мог это вынести, он открыл рот и Виктор вставил пальцы. Оба. Глубоко.
Том задохнулся. Вкус ударил — сильнее, чем раньше. Это был концентрированный вкус его мамы: женский, плотный, с лёгкой кислинкой, как спелая слива, и металлическим привкусом
Виктор вынул пальцы.
Потом — медленно, почти ласково — провёл ими по губам Тома. Размазал смазку по верхней, потом по нижней губе, по щекам, по лбу. Том не сопротивлялся. Он просто стоял на коленях, с открытым ртом, закрытыми глазами, и с лицом, покрытым её смазкой.
— Попробуй на вкус свою мамочку, — сказал Виктор, голос мягкий, почти нежный. — Она так старалась ради тебя.
Том не ответил. Он медленно, как во сне, провёл языком по губам.
— Зачем вы это делаете с нами?! — вырвалось у Эмили, голос разорван, как тряпка. — Он же мой сын! Зачем?! Зачем?!
Она плакала — не тихо, не сдержанно, а всхлипывала, грудь вздрагивала, голова моталась из стороны в сторону, будто пыталась вырваться из этого мгновения. Её тело всё ещё пульсировало от оргазма, влагалище сокращалось в пустоте, малые губы блестели от смеси смазки, слюны — открытые, набухшие, готовые. Она чувствовала это. И ненавидела себя за это.
Виктор молча спустил взгляд ниже — к Тому.
Том стоял на коленях, дрожа, с опущенной головой. Его руки висели вдоль тела, пальцы сжаты в кулаки. Он не смотрел на мать. Не смотрел на себя. Но Виктор знал.
Он шагнул вперёд, протянул руку — и пальцем указал.
— Он уже не ребёнок! — усмехнулся он. — Да он хочет тебя. Посмотри, как у него стоит член.
И это была правда.
Несмотря на возраст, несмотря на хрупкое сложение — у Тома был член около 13 с небольшим сантиметров — тонкий, но плотный, немного изгибающийся к верху. Кожа на нём была натянута, головка — полностью обнажённая, розовая, блестящая от прозрачной капли предсеменной жидкости. Он стоял твёрдо, пульсируя с каждым ударом сердца, дрожа от напряжения — не только физического, но нервного, как натянутая струна.
— Ты только посмотри, — продолжил Виктор, голос стал мягче, почти ласковым, как у отца, объясняющего сыну важную истину, — твоя мамочка вся течёт. Так хочет ощутить член в своей пизде. Давай. Поднимайся. И порадуй мамочку.
— Нет! — закричала Эмили. — Не надо! Умоляю! Только не он! Он не должен! Он мой сын! Это грех! Это... это убьёт его!
— Нет, наоборот — спокойно возразил Виктор. — Это сделает его мужчиной.
Он подошёл к Тому. Взял его за плечи. Поднял. Том не сопротивлялся — сил не было. Он стоял, дрожа, с прижатыми к животу руками, губы шевелились, но слов не было.
Виктор мягко, почти бережно, отвёл его руки в стороны.
Потом — взял в руку его член. Пальцы сжались вокруг ствола — тёплого, пульсирующего, живого.
— Смотри, — сказал он. — Видишь? Вот вход. Ты уже там был.
Он направил кончик члена Тома к её раскрытому лону.
— Только посмотри как течет пизденка твоей мамы, как она хочет ощутить твой член внутри, — прошептал на ухо Тому Виктор.
Виктор провел его членом между малых половых губ матери — набухших, дрожащих, мокрых ее смазки.
Эмили ощутила, как кончик члена сына коснулся ее входа. Она задохнулась. Её тело сжалось — не от страха. От рефлекса. Влагалище сократилось, как будто узнало.
— Неееет… — прошептала она. — Пожалуйста… не… не сейчас… я не готова…
— Готова, — сказал Виктор. — Ты всегда была готова.
Он надавил.
И член сына вошёл в маму.
Сначала — головка. Легко. Без сопротивления. Её тело приняло его, как замок принимает ключ. Малые губы обхватили ствол, головка почти вошла в дырочку.
— Ещё, — сказал Виктор.
Он сжал ладонью ягодицы Тома — и надавил вперёд.
Член вошёл глубже.
Том задохнулся. Его мир сузился до одного ощущения — там, внизу живота, где начиналось нечто немыслимое.
Его головка скользнула по набухшим, сочащимся смазкой губам матери — странное, обжигающе интимное прикосновение кожа к коже. А потом... он вошел.
Это был не резкий прорыв, а медленное, но неостановимое погружение в плотную, горячую и скользкую плоть. Его член, тугой и напряженный, встретил сопротивление, но лишь на долю секунды. Следом на него хлынула волна влажной, обволакивающей теплоты. Влагалище Эмили, разогретое, насильственным возбуждением, приняло его с необыкновенной легкостью.
Том чувствовал как гладкие, влажные стенки, обхватывающие его со всех сторон, податливые и в то же время упругие. Они не просто окружали его член — они обжимали, плотно прилегая. Том ощутил, как мамино влагалище, все еще пульсирующее от недавнего оргазма, непроизвольно сжалась. Это был короткий, судорожный, но невероятно сильный захват — глубокая, сжимающая волна, которая прошла по всей длине его члена, заставив его яички подтянуться, и вызвавшая внизу его живота необычайно сильное ощущение наслаждения. Стенки не просто были скользкими от смазки — они были живыми, они дышали, пульсировали вокруг его члена, и каждая такая пульсация вызывала первобытные инстинкты, ему не нужно было говорить, что он должен делать, его тело знало само. Член будто набух еще сильнее.
